– Если подозрительно, то надо было проследить за мной до туалета, сесть в соседней кабинке и обо всем случившемся доложить начальнику, – отрезал напарник. – Предупреждаю, еще одна необоснованная претензия, и я сам рапорт подам, о том, что мешаешь проводить следствие с террористами. Ты меня понял?
– Да ладно тебе, – сдал назад весельчак, – пошутить нельзя.
– Шутить можно, мешать работе нельзя, – кинул вслед выходящему из кабинету младший лейтенант и на секунду задумался. То, что он сделал пять минут назад, сложно, конечно, назвать должностным преступлением, однако, по сути, он его совершил. Во-первых, конечно, напарник прав – сложно зачитывать приговор человеку, который не тянет на преступника. Гораздо проще уйти на время из кабинета. Во-вторых, он сделал то, о чём просил Бартенев, – нашел в курилке помначфина Сороку и как бы между прочим сказал:
– Привет, пернатый, много куришь. Здоровье беречь надо.
– Здравствуйте, товарищ младший лейтенант, курением его не убьешь, скорее убьёт его финансовая отчетность, – улыбнулся собственной шутке Сорока и затушил гильзу папиросы – А вы чего здесь? Вы же некурящий.
– Просто мимо проходил. Кстати, твоего Бартенева сегодня к высшей мере приговорили, – сообщил он как бы невзначай и внимательно посмотрел в глаза финансисту, – представляешь, даже родным никто не сообщит.
– А я чего?.. ну приговорили, значит, так надо… хотя вроде правильный профессор был… но, наверное, я чего-то не знал… да? – растерялся Сорока.
Следователь не ответил и, повернувшись, пошел в сторону своего кабинета.
«… ибо птицы небесные перенесут твою речь, и пернатые объявят дело… ». Прав все-таки Соломон, зачем мне все это надо?..
… В камере было чуть громче, чем обычно. Сутулые, напряженно-осторожные фигуры обсуждали последние новости. Их было немного, этих новостей, но они были значимыми. Двадцать пять арестантов получили ВМН. Заморозки пробежались по камере и пригвоздили слабых, даже еще не приговоренных, к нарам, а в кулаки сильным добавили свинца.
– У нас с вами один диагноз на двоих, как я вижу, – с улыбкой произнес Нестеров, обращаясь к Бартеневу.
– Если выражаться вашей терминологией, нам на всех прописали одну пилюлю, – невесело усмехнулся Владимир Андреевич.
– Спорить не буду, ваше определение точнее моего. Ладно, пойду к больным, пока есть еще время.
Тяжелую атмосферу в камере разрядил грохот двери и конвоир, выкрикнувший фамилию Бартенева. Владимир Андреевич молча встал и пошел на выход. Поравнявшись с Нестеровым, он протянул ему руку, но Яков Семенович резко прижал его к себе, и они обнялись, не произнеся ни слова. Коридор, железная дверь, еще один коридор промелькнули как в кино. Узкий проход уперся в небольшое квадратное помещение, из-под двери которого нещадно сквозило. Двое конвойных сзади ловко скрутили руки веревкой, не менее ловко затолкали грязную ветошь в рот и сверху обмотали его тряпкой. Третий конвойный распахнул дверь, и Бартенева по металлической лестнице затолкали наверх в кузов машины. Дверь снова закрылась. В странном, поблескивающим металлом кузове никого не было. Владимир Андреевич сел в углу на скамейку и прикрыл глаза. «Ну что, философ, дорога заканчивается. Почему же совсем нет страха? А чего бояться – вроде всё успел сделать. Лиза с Катенькой в безопасности, а это главное. Недочитанные лекции? Это, наверное, имело бы смысл лет через пятьдесят, а сейчас вряд ли, когда поголовно ненависть захлестывает разум. Очевидно, я не в то время родился, должно было пройти еще несколько десятков лет…» Раздумья Бартенева были прерваны следующим заключенным, которого так же втолкнули, но он не удержался на ногах и упал. Владимир Андреевич привстал, чтобы ему помочь, потом обессиленно рухнул снова на скамейку, вспомнив, что со связанными руками он тоже беспомощен. В течение сорока минут четырнадцать человек были собраны в кузове и приготовлены к отправке. Четырнадцать пар глаз, спокойных, безразличных, нервно моргающих от страха, чуть заметно мерцали в темноте. А кто-то негромко подвывал. Машина завелась, в задней стенке открылся небольшой круглый люк, в него что– то вставили, защелкнули, и тут же кузов наполнился едким дымом. Хлопнула дверь кабины, и машина начала движение. Люди инстинктивно переметнулись к дальней от выхлопных газов стенке, но это не помогло.
Минут через пять Бартенев ощутил головокружение и первым упал под лавку. Перед тем как потерять сознание, он заметил, что носом уткнулся в самый угол кузова, и ему на лицо иногда долетали и падали капли воды. Металл, или от времени, или в результате заводского брака разошелся, и немного чистого воздуха врывалось в тесный кузов. Сверху стали наваливаться падающие тела…
