Экранизации не подлежит полностью

Он читает ленту на венке: От заботливого внука. Вадим выбегает на просеку и с ужасом слышит, как голоса начинают разговаривать между собой о своем — прижизненном.

Вадим(орет). Заткнитесь! Кто вы такие, чтобы осуждать меня? Я столько пережил, столько нахлебался, а вы? Что вы знаете о жизни и обо мне? Нет у вас права судить живых. Вы все — покойники, так успокойтесь же!

Эхо: И ты… И ты…

Звонок Вере. Она слушает, кивает, бледнеет и закрывает глаза.

Вера(глухо). Умер. Мой Темочка…

Вера берет фото Темы и прижимает к груди. Она стреляет по окнам, в зеркала, и наконец, стреляет в портрет Вадима.

За окном слышатся сирены полицейских машин. Вера выскакивает на крыльцо. Сбегает со ступенек и попадает в силок. Вера падает и случайно нажимает на курок обреза дулом в шею. Выстрел.

С могил срываются ленты, опутывают Вадима и начинают душить.

Вадим(сдавленно). За что?

На лентах надписи: За предательство! За ложь! За трусость! Колокольный набат. Вадим отбегает к пожарному щитку, хватает лопату и ведро. Стуча ими друг о дружку, криво усмехаясь, ходит вдоль могил и бьет по оградам, ломает кресты и сбивает таблички. В ответ слышит отзвуки:

Дзинь! Зверь! Дзинь! Зверь!

Вадим рычит и трясет кресты за перекладины, словно за плечи. Мечется по кладбищу, подбегает к Сторожу, который копает яму.

Вадим(в истерике). Чего удумал, отец? Квартирку мне на тот свет роешь! Я жить хочу!

Вадим пытается вырвать у Сторожа лопату, но падает в яму.

Вадим открывает глаза, ощущает себя в свежевырытой яме и стонет. Сверху Сторож выливает на него ведро воды.

Вадим(вяло). Где я

Сторож. Все там же. Как ты, сын мой?

Вадим хочет приподняться, но что-то его держит снизу.

Вадим(еле шевеля губами). Если я виноват, пусть меня судит Небо, а не мертвецы.

Сторож. Но сначала надо умереть на земле.

Вадим(ехидно). Разве я их всех убил? Многих даже не знаю. Шалимов, например?

Сторож. Ты не уступил инвалиду место.

Вадим(ухмыляясь). И это все? Не понимаю.

Сторож. Любая обида — вроде бы мелочь, но тем самым ты на миг приблизил чью-то смерть. Каждая обида — капля в чашу грехов, из которой пьет твоя совесть. Пьет и травится. И чем больше пьет, тем сильнее угасает, а чаша все наполняется. И чем полнее она становится, тем меньше совести остается в тебе. Меньше человеческого и больше звериного. А сегодня твоя совесть задохнулась в силках.

Вадим оглядывает яму.

Вадим(мрачно и с горечью). Так значит, меня здесь и погребут. Хоромы. Но здесь места на двоих.

Сторож(печально). Эта яма не для тебя.

Сторож уходит. Вадим задумывается и вскрикивает. Нервными движениями нащупывает на земле телефон и дрожащими пальцами набирает разные номера. Наконец, ему отвечают.

Вадим(волнуясь). Тттетя Рррита! Сссоседушка моя. Пппростите за все. А помните…помните… Господи! Вспомните сами и за все простите. Сссходите ко мне, в траве у кккрыльца силки, я зззабыл. Там…там… жжженщина…

Вадим осекается: над ямой показывается фигура Веры с Темой на руках. Вадим стонет, вскакивает, протягивает руки к Вере, но виском ударяется об острие лопаты Сторожа и падает навзничь.

Вадим(тихо). Ты мне очень нравилась. Эх, если бы…один шанс…простите…

Перед глазами Вадима кровавый туман. Звучит приглушенный погребальный звон колокола. Все глуше и глуше.

Вадик вскакивает на покрывале и лихорадочно ощупывает себя. Бросает удивленный взгляд на транзистор, в отражении стекла которого пытается разглядеть свое лицо. Звучат слова песни: "Тучи". Вадик хватает газету и присвистывает: 19 августа 1996 года. Смотрит на Олю, которая бежит к обрыву за мячом и бросается вслед за сестрой.

Вадик(хрипло). Олька… Стой! Стой же, пожалуйста.

Оля бросается с обрыва. За ней Вадик.

Вадик вытаскивает Олю на берег и трясет ее. Она открывает глаза и молчит.

Вадик(дрожащими губами). Не молчи… Почему ты молчишь?

Оля(плаксиво). Ты ссснова бббудешь смеяться.

Вадик прижимает Олю к себе и целует.

Вадик(плачет). Никогда, сестренка. Никогда. Мне сейчас вся жизнь приснилась.

Оля(удивленно). Какккая жизнь, Вадь?

Вадик(вздыхая). Никакая, Ольчик. Ваще никакая.

Оля. Бббедный мой, бедный.

Оля обнимает брата. Колокольный благовест.

Весь день у Григорича было приподнятое настроение, будто сегодня тридцать первое декабря. Рита тоже радовалась за мужа и с предвкушением мечтала о новой жизни.

— Мы обязательно купим квартиру на первом этаже, чтобы можно было сделать веранду. Поставим там диванчик и телевизор. Хочется всегда свежего воздуха.

Григорич обнимал супругу и добавлял:

— Веранда будет выходить не во двор, а в тихий садик с сиренью.

— Нет, лучше с яблонями, — целуя мужа, говорила Рита.

— Лучше, — соглашался муж.