— Милый, я с Вовой договорилась, он отвезет нас сегодня на кладбище к маме. Только надо купить покушать в дорогу, все-таки почти час ехать.
Пока Рита хозяйничала на кухне, Григорич отправился за покупками в супермаркет.
Он словно летел на крыльях, все казалось ему праздничным, люди приветливыми, а недавние склоки с Быдловичами отошли так далеко, такими представлялись тусклыми и эфемерными, что будто их совсем не было. Григорич шел медленно, специально обходил квартал и засматривался на балконы, сады и окрестности, мечтая, как они с Ритулькой будут здесь счастливо жить. Проходил дальше, встречался с еще более живописным местом и тут же влюблялся в него. Затем были и другие красоты, от которых часто билось сердце и сдавливало виски. Сопровождаемый радужными фантазиями, Григорич, наконец, добрался до супермаркета АТБ. Сегодня ему везло: все продукты, даже давно исчезнувшие из ассортимента, вдруг появились и Григорич набрал полную тележку с верхом. Он уже направился к кассе, как услышал знакомые голоса из соседнего ряда. Язвительный тон Маши и недовольный бас Вована спутать было невозможно ни с чем другим.
— Какой в жопу корпоратив, Мань?
— Такой! Все наши там будут, а я как дура что ли?
— Ну, так заработай, чтобы стать умной.
— Короче, дай денег.
— Мне шо, почку продать? Где их взять? Я и так машину на ремонт ставлю. Вот свезу мамашу твою в деревню на кладбище и все.
— В деревню? Тю, так вот и деньги.
— В смысле?
— В коромысле. Возьми с нее за проезд.
— Ты шо, прикалываешься? С мамы?
— И че? Только не сегодня вези, а завтра.
— Чего это ты раскомандовалась?
— Дурачок, завтра тариф праздничный — двойной. Или тройной. Короче, тебя что, учить надо?
— Хитруля ты моя.
Григорич окаменел. В горле его пересохло, он отъехал с тележкой как можно дальше, с ужасом оглядываясь назад, словно спасался от смертельной опасности. Завернув за паллеты с баклажками, он машинально взял с полки бутылочку воды, вскрыл и хлебнул из горлышка. В ушах звучал довольный голос Вована: «Хитруля ты моя».
— Поистине хитрость — ум дураков, — пробурчал Григорич и поспешил к кассе.
Через полчаса он появился дома и застал Риту в расстроенных чувствах, как и ожидал. В лице ее чувствовалось напряжение, глаза она отводила в сторону и губы все время дрожали. Григорич не стал спрашивать, что случилось, но понял, что Вован уже звонил.
— Одевайся, — спокойно сказал Григорич Рите, — подавая плащ.
Рита смотрела на Григорича глазами побитой собаки.
— Ты только не сердись, но Вова просто….. Он не может сегодня.
— А когда? Завтра?
Бегающие глаза Риты наполнились слезами. Она молча кивнула и уткнулась носом в грудь мужа.
— Мы поедем сейчас, — прошептал тот.
— Как сейчас? — удивилась жена.
— За окном Сашка ждет.
— Сашка?
— Муж моей сестры, забыла?
— Нет, но сколько…
— Что сколько?
— Сколько это будет стоить?
Григорич схватил жену за плечи и пристально посмотрел ей в глаза.
— У нас в семье не принято брать денег с родни за проезд, — твердо произнес муж.
Рита прикусила губу. С надрывом она сказала:
— Я уверена, что это все Вова. Если бы моя дочь узнала, она бы при всем своем мерзком характере пристыдила бы его. Веришь? Веришь мне? Я скажу ей. Давай я все ей расскажу и он…
Григорич глубоко вздохнул и прижал к себе Риту.
— Я верю только в одно: пусть рано или поздно, но каждому за все обиды придется ответить самым непредсказуемым образом.
Через пять минут Григорич с Ритой уже выходили из квартиры.
Несмотря на то, что кладбище, cудя по заброшенным надгробиям и полусгнившим крестам, разменяло уже как минимум лет семьдесят, узкие тропки вдоль самих участков были посыпаны песком, деревья ухожены и все вокруг выглядело более-менее облагороженным. С известной долей эстетического вкуса работниками кладбища были высажены живые изгороди из лавровишни, над которыми высились, склоняясь над могилами, задумчивые древние дубы. На всех перекрестках кивала разноцветными кронами благоухающая сирень и казалось бы, иди и любуйся, особенно если ты творческая личность и жаждешь зачерпнуть немного вдохновенья у сил природы. Но Григорич лениво брел, тупо уткнувшись в смартфон, и не замечал вокруг ничего. Не только потому, что изнемогал от желания получить сообщение на электронную почту от какой-нибудь киностудии, но еще и потому что избегал смотреть на могилы. Скрывать тут было нечего: Григорич с самого детства ужасно — до икоты в груди и слабости в коленках — боялся кладбищ.
