— Между прочим, дипломную работу о прочтении Хайдеггером Канта я начал писать, когда Хайдеггер был еще жив. Я ведь поступил учиться на философский факультет Сорбонны. Разумеется, там лучше всего было поставлено преподавание Ницше, Шопенгауэра, Хайдеггера, то есть тех философов, которые наиболее далеки от материалистического и, в частности, от марксистского мировоззрения. Но уже и в Сорбонне входил в моду Маркс! Мой преподаватель, Люсьен Гольдман, открыто называл себя марксистом. Представляете: руководитель моего дипломного сочинения — марксист! Хотя ему было глубоко безразлично, какие убеждения у его студента, тем не менее он заявил, что, если в моей работе не появится «немного марксизма», он ее не пропустит. И даже пригрозил обратиться в студенческий комитет, чтобы там на меня «повлияли». А там уже заправляли леваки: был как раз 1968 год. Вам ли объяснять, что в Канте нет Маркса и прочтение Канта Хайдеггером тоже не требует Маркса? Тогда Гольдман сказал: хорошо, вставь хоть кого-нибудь из последних марксистов… И вот это был мой, наверное, самый главный выбор в жизни: меня толкали на сделку с совестью, и я, в интересах карьеры, должен был согласиться на это. Все во мне кричало: нет! Не подчинюсь левому тоталитаризму!
— Ну уж прямо «левый тоталитаризм»… — заметил я. — Типичный левацкий загиб в духе 1968 года!
— Видите ли, мой выбор был сложнее, чем кажется на первый взгляд.
Меня, само собой, привлекала Германия. Но тут меня ждало новое разочарование: страна Хайдеггера тоже полна была молодых бородачей, таких же, как в Сорбонне. Я почувствовал всю свою неприкаянность, но, к счастью, скоро стало ясно, что такой неприкаянный на свете не я один…
— Извините, Серж: в те годы, в ответ на подъем левацкого движения, мощно активизировались и неофашистские организации среди молодежи. Они вас не привлекли?
— Нет. Я никогда не искал единомышленников для строевой ходьбы или для стрельбы по мишеням. Я презирал и насилие, и мысль, несущую насилие. Словом, я не был в обычном смысле слова ни левым, ни правым. Я был неприкаянным. Одной ногой, если хотите, уже в «хиппи». В компании таких же неприкаянных, как я, — а все они были музыканты — я выучился играть на гитаре, стал сочинять песни. И вот вернулся в Париж и семь лет подряд пел в метро. Но когда мне стукнуло тридцать пять, я сказал себе: все, выходи на поверхность! Есть предел возраста в этой профессии. Даже если ты уличный певец: не добился успеха — надо бросать. Я, правда, записал одну пластинку со своими песнями, но издатель настаивал на переделке записи в ритме диско — оно как раз входило в моду, — а я не захотел из-за моды ломать ритм своих песен. Так и кончилась моя карьера певца. Но вдруг я подумал, что за эти семь лет хорошо изучил мир отверженных Парижа, мафию, существующую в метро, его нищих, музыкантов, бродяг… И написал об этом книгу, которая имела успех. Потом издатель спросил, что еще, тоже в духе проблемного репортажа, мог бы я написать. Тогда я вспомнил о группах, воюющих с забастовщиками, с которыми когда-то сталкивался.
В их полуподвальный мир меня могли ввести только рекомендации старых друзей. Мне было лет 18, когда я участвовал в избирательной кампании Тиксье-Виньянкура[38]. По ночам мы расклеивали афиши в коммунистических пригородах Парижа. В группах было человек десять, люди очень правых убеждений, настоящие боевики. Во мне так долго жило преклонение перед ними, что, бросив университет, я решил присоединиться к одной из таких групп. Но… меня не взяли. Уже тогда я был для них «гнилой интеллигент»! И вот прошло еще десять лет, и опять я ищу путь к ним, но уже с другой целью: вывести их на сцену такими, какие они есть — героями либо бандитами.