Революционная фантасмагория как прелюдия к покорению попаданцем Америки. Экс - это экспроприация. Грабь награбленное и беги! "Я расскажу вам о всех своих миллионах, кроме первого". Самый "жирный" экс русской революции, и наш герой - его вдохновитель и организатор.
Широка ты, русская душа!
Как по мне, эту сказочку придумали те, кому от этой души что-то нужно. Давай, Вася, давай! Размахнись от всей своей необъятной души — и пи…й подвиги совершать! Братушек ли освобождать, через континент ли на своих двоих перебежать, реки ль вспять повернуть — тебе все, Вася по плечу!
А если взглянуть на эту душеньку вооруженным глазом? К примеру, через материалистическую, самую передовую философию? Совсем иное видится. Это как с куриным бульоном. Взглянешь, прежде чем салфеточку за воротник заправить — ох, и вкусный! Кружочки жира по поверхности — что твои звезды! Приглядишься через микроскоп — одни бактерии и прочая гадость! Тьфу!
Это я к чему тут соловьем разливаюсь? А к тому, что все проще пареной репы. Как столкнется русский человек с великим катаклизмом, он, думаете, о подвигах сразу мечтать начинает? Ни хрена подобного. Первым делом он бабу свою в магазин отправит за спичками и мылом. А сам примется думку гадать, как бы что половчее где стырить. Лови момент, русская душа! Не будь лохом!
Грабиловка! Большая грабиловка! Великая грабиловка! Так в народе прозвали то, что впоследствии застеснявшиеся от подробностей ученые прикроют фиговым листком под названием аграрная революция в России. Еще и научную базу под это дело подведут. С неопровержимыми доказательствами справедливости народного гнева, вставшего как один против эксплуататоров, выпивших из них все соки. Всю кровь. Все жилы повытягивавших. Вполне себе законный довод, чтобы потом внукам объяснить, на кой хрен в избе валяется толстенный полный англо-русский словарь 1909 года.
— Деда! — спросил я как-то в бытность пацаном своего старика, рожденного в годы коллективизации, чудом пережившего самую страшную войну и всю жизнь, за исключением военного времени, прожившего в родной станице под Урюпинском. — Откуда такая древность в доме?
Дед отчего-то покраснел и закрякал. А бабушка, за словом в карман никогда не лезшая, ибо своих на языке хватало, тут же пояснила чадушке неразумному, в школе учившемуся на одни двойки:
— Так это мой папаня подсуетился вовремя! Когда усадьбу потрошили, прихватил.
— Усадьбу? Потрошили?
— Вот же ж ты неуч, Васька! И куда только твоя училка смотрит? Про революцию слыхал?
— Ну!
— Был у нас тут давным-давно барин. Вот его-то мои предки и раскулачили.
— Эээ… Баб, как можно раскулачить барина?
— Что тебе не понятно, бездарь?
— Раскулачить, как я понимаю, можно кулака. А барин — это помещик. Разве нет? Тогда, выходит, его должны были распомещить. Или разбариновать.
Бабуля зависла, столкнувшись с неопровержимыми выводами современной лингвистики. А дед начал хохотать и хлопать себя по коленям.
— Правильно, Васька, жги! Тесть-то у меня был не великого ума. Когда помещика грабили всем обществом, он и прихватил энту книженцию. Я его по молодости спрашивал: на кой? А он мне в ответ: гнет отличный! А что наследство небогато, так что ж тут поделать? Ртов многовато вышло на один-то каравай. Иного, окромя словаря, не досталось.
— Наследнички! — ярилась бабуля. Совестилась запоздало, вспоминая рассказы давно минувших дней. Тех дней, когда вздыбило русскую деревню, и пошла она за «наследством» к баринам, взбудораженная рассказами заезжих агитаторов или своих, местных, подавшихся в город на заработки. Вдохновленная на «подвиги» лишь одной мыслью: ты не возьмешь, другие утащат.
Таких походов было два. Один — в 1905–1907, а другой — в 17−18-м. И оба раза аукнулась сельчанам грабиловка. Ох, аукнулась… Сперва барина, потом кулака, потом и до своих добрались. Вспоминать не хочется, как рассчиталась судьба с охотничками на чужое лезть!
… Федосья миновала. Рожь в трубку вошла, а щавель в густой траве садов уж давно повыдергивали мальчишки на радость хозяйкам-матерям. На заливных лугах расставили ивовые прутики, разметив участки под покос и заповедовав другим, чтобы не пускали туда лошадей. Сочная трава перла как на дрожжах. Мужики — те, кого не коснулась мобилизация на Японскую — готовились к новой страде. Пользуясь краткой передышкой, собирались на завалинках. Поджидая призыва из дома вечорить, вели промеж собой разговоры о наболевшем. О том, что деется кругом. Было что обсудить.
— Прям тоска в душу: покамест народ раскачается, яблоки-то — тю-тю, — гнусавил главный сельский богатей Пантелеич.
Всем его Бог одарил — и статью, и прибытком. А вот голос, увы, подкачал. Хотелось бы ему басить как регент в хоре, а не выходило. Не солидно звучала его речь, с каким-то носовым присвистом.
— Куды раскачиваться, Тихон? — вопрошал мордатый огородник, тоже не из последних людей на селе. С поставок зелени в Липецк имел он твёрдый доход и уважение от опчества. От ломоты в хребтине — вечно жалостливое выражение на широком лице.
— Известно куда! Надоть нам барина своего подале сплавить. А как уедет, урожай-то из его садов к рукам и прибрать.
