— Во что шпилим? В очко?
— Садись играть или проваливай, — дернулся под моей рукой Мотя.
Я покачал головой. Присмотрелся повнимательнее к рассадке игроков. Почему-то окно, за которым виднелись орлы на кремлевских башнях, не было прикрыто шторой, и сумрачный ноябрьский свет вливался в комнату.
Перегнулся через пыжившегося встать Мотю и свободной рукой сцапал колоду со стола. Отпустил его плечо. Встал так, чтобы свет из окна падал на колоду. Начал по одной метать карты на стол, одновременно поглаживая кончиком пальца кромку.
— Так, так, так! И что тут у нас? Игра на глаз? Ты, Ося, лопух. Тебя тут кроют как овцу, а ты ни сном, ни духом.
— Что ты тут заливаешь⁈ — вскипел Мотя и вскочил из-за стола. Остальные игроки его поддержали, глухо заворчав. — Смотри внимательно: на «рубашке» нет рисовки! Мы проверяли. И Ося смотрел.
— Я не заливаю, а смотрю не как лох, а внимательно. И что ж я вижу? Сей хитрый прием называется ломка. Сперва загибают угол на нужной карте. Потом ее кладут под пресс. Появляется чуть заметная тень на углах, видная лишь при косом освещении. О! Так тут еще и на слух кто-то работает, — я бросил еще одну карту прямо к рукам Оси. — Присмотрись. Кромка слегка поцарапана чем-то острым. При перемешивании колоды опытный игрок услышит характерный звук. Вот тогда он и заложит нужную карту наверх колоды или вниз — смотря, что ему нужно.
— Откуда ты такой взялся, умник? — криво усмехнулся тот, кто приглашал меня в игру.
— Как откуда? Из казармы. Поверьте, любители канделябров, когда годы проведёшь в солдатской компании, еще и не такому научишься. И с «насыпной галантиной» знаком, и как «коробочку» исполнить.[3]
Мой намек на канделябры, шулера поняли правильно. Вслед за Мотей на ноги вскочил второй.
— Хотите порезвиться, мальчики?
Моте — локоть на излом и ботинком по голени от всей души. Шулер рухнул, свернулся калачиком и завыл на высокой ноте. Хороша моя выносливая обувка: перелом или, как минимум, трещина.
Удар ногой в ребро столешницы — и стол стремительно отъехал к стене, намертво заблокировав второго картежника. Он заерзал, силясь выбраться. Хоть и продолжал сидеть, выглядел точь-в-точь как краб, перевернутый на спину и бессмысленно машущий клешнями. Я не обратил внимания на его потуги. Куда больше меня привлек третий шулер, вытащивший выкудуху.
— Размер имеет значение, недотепа! — мой Боуи, мгновенно явившийся на всеобщее обозрение, сразу убедил игрока, что ему выпало два туза на мизере. — Ося, забери у дяденьки острый предмет, пока я ему руку не отрубил. Или «работничков» на обеих руках.
Угроза подействовала. «Работничками» шулера называли пальцы. Лишиться их — потерять прибыльную работенку и скатиться на самое дно. Нож полетел на пол. Ося откинул его ногой в сторону. Потом не поленился поднять. Похоже, пришел в себя и снова подчинялся приказам.
— Тебе это даром не пройдет, Солдат, — прекратил барахтаться «краб» и перешел к угрозам.
Я спрятал нож в ножны.
— Помолчи пока. Твоя очередь дойдет, — и мощной оплеухой отбросил к стене того, кто пытался мне грозить выкидухой. Подбил колено, опрокидывая на спину. Придавил ему горло ногой. — Кто вам сказал, что у ребят деньги в карманах завелись? Кто слушок пустил?
Шулер хрипел. Пытался сбросить мою ногу в крепком ботинке. Рядом повизгивал Мотя, баюкая отбитую голень.
— Признавайся, сука!
— Под шары попасть нам не привыкать.[4] Мы не в обиде. Отпусти, Солдат! — крикнул сидевший за столом.
Ося и Изя решили его проучить и с небольшого разбега навалились на стол. Повреждения ребер гарантированы!
— Ааааа! Пустите, гады, раздавите!
— Ну же! Я жду ответа!
— Это Пузан! Пузан заказал вас пощипать!
— Я так и думал! Штраф с вас, мальчики! А вам, ребятки, пришла пора перебираться под мое крылышко. Нечего вам тут, в Зарядье, больше делать.
Мое предложение ребятам — из разряда тех, от каких не отказываются. Они тут же согласились. Не знаю, зачем я с ними нянчился. Наверное, просто потому что в душе была пустота. Не было никого рядом. А человеку трудно быть одному. Плеховы, Марья Ильинична — не в счет. У них своя жизнь, свои планы, свои мечты. У меня — свои. И хотелось, чтобы кто-то их со мной разделил.
— Хотите со мной в Америку? — спросил я, когда мы выбрались из «малины» к кремлевским стенам.
Парни остолбенели.
— В Америку⁈
— Да, за океан. Строить новую жизнь. Судьбу поменять.
Изя и Ося переглянулись. Не успели ответить, как со Спасской башни раздался бой курантов. Над головой закружили белые «мухи». Зима пришла.
Ося хмыкнул:
— У блатных менять судьбу — значит, из тюрьмы сбежать.
— Вот и мы сбежим. Из дурдома по имени Русь.
— А что для этого нужно? — осторожно поинтересовался Изя.
— Как что? Английский учить!
Откуда же я мог тогда знать, что эта идея, по сути, лежавшая на поверхности и отчего-то ранее не пришедшая мне в голову, заставит мою жизнь выписать новый зигзаг.
[1] Грибной рынок на Москворецкой набережной, работавший в первую неделю Великого поста, был одной из самых посещаемых ярмарок в старой Москве. Общественных туалетов не было. Уверен, доставалось окрестным домам.
