Версия первая. Самая очевидная и лежащая на поверхности. Пребывание девушки на явке было неслучайным. Она не просто болтается в определенных кругах. Она имеет прямое отношение к законспирированной ячейке террористов из числа эсеров-максималистов. Входит в нее. Возможно, ее готовят как участницу или даже главную исполнительницу покушения на какое-нибудь высокопоставленное лицо вплоть до императора. Таких смертниц среди девиц в обществе хватает с избытком. Газеты с пеной у рта и взахлеб только и писали последние годы об этом безумном увлечении. Незамужние «черные вдовы» русской революции. Сам читал о такой. Татьяна Леонтьева, на секундочку, дочь якутского вице-губернатора. Должна была в прошлом году убить на придворном балу Николая II. Арестована случайно, в связи с расследованием взрыва в гостинице «Бристоль», когда главный эсеровский изобретатель «адских машинок» Максимилиан Швейцер случайно подорвался в своем номере. Кстати, тоже еврей, сын банкира.
«Нет, еврейку, пусть даже столь очаровательную, к большим шишкам из правительства не подпустят. Скорее всего, ее используют на подхвате. Подай-принеси или захомутай Васю и вовлеки в наши ряды. Скорее так».
Версия вторая. Адель — засланка от Лопухина. Если этот интриган положил на меня глаз, он не мог не подумать о силках. О том, чтобы взять меня под контроль. Подвести ко мне своего человека — вполне в полицейском стиле. Вот тебе, Вася, сладкая ягодка — кушай, не испачкайся. Как поправишься окончательно, мне, экс-директору, тут же доложат, и я сразу к тебе. Тук-тук, пора ехать в Берлин. Мало ли что не хочешь? А кому легко?
Хрен тебе, а не Васю. Не стану я по свистку дяди в эполетах и с безжизненным взглядом изображать алабая на привязи. Ни в какой Берлин я не поеду. Как-нибудь вывернусь. Залягу на время на дно. Если хорошо подумать, что может современная полиция и, тем паче Лопухин с его ограниченными возможностями? Показания завербованной агентуры, перлюстрация писем, наблюдение за установленными конспиративными квартирами и выявление связей их гостей, слежка за подозрительными личностями, сведения от приставов о регистрации новоприбывших. Все? Вроде, и немало, но сам же видел, как спокойно разгуливал по Питеру товарищ Анатолий. А он, между прочим, готовит ни много ни мало новую волну террора в столице, способную, по его мнению, снести самодержавие. Хваленая охранка несколько месяцев не могла установить личность схваченного на месте преступления убийцы князя Сергея Александровича. Так неужели я не смогу затеряться в огромном городе?
Возвращаясь к версиям. Все же я склонялся к первой, а не ко второй. В пользу моего выбора говорил тот факт, что впервые я увидел Адель до того, как привлек внимание Лопухина. Так что если и будут от него люди, приставленные за мной следить, то их нужно вычислять в круге госпитального персонала или моих соседей по палате.
Я подозрительно посмотрел на них. Все занимались своими больничными немудреными делами и на меня внимания не обращали. Тут же успокоил свою паранойю. Никто не заселился в палату до моего в ней появления. Заранее подстроили? Ненаучная фантастика. Лопухин совсем не провидец. Да и зачем ему огород городить на ровном месте. Отправить шпика узнать дату моей выписки и установить наблюдение за входом в Александровскую мужскую куда проще, чем затевать сложную оперативную игру. Вот из этого и буду исходить.
«Съесть, что ли, еще кусочек фаршированной рыбки? Вкусная. И Адель вкусная. Так бы и съел на десерт. Ну что, Вася, сдаемся в ласковые еврейские руки? А куда мне деваться? Но что делать с Изей?»
Мысль о будущих любовных страданиях юного Айзека вдруг затмила другая, совершенно из иной оперы. И куда более насущная.
«Как я мог забыть про Беленцова⁈ Его же вот-вот привезут в Россию! Сколько времени пройдет, как его расколют и всплывет мое имя? Неделя, месяц? А я тут лежу и о бабах мечтаю. Срочно нужно рвать отсюда когти. Не только из больницы — из империи. Беги, Вася, беги!»
… Не добрались до Беленцова в Цюрихе ликвидаторы эсеров. Его таки да, экстрадировали. И тут же упустили! Снова вездесущие газеты поведали читателям сногсшибательную историю.
Из Швейцарии Сашку доставили в Варшаву. Посадили не в арестантский, а в обычный запертый вагон, но под усиленным конвоем. Четыре опытных жандармских унтера, пять вооруженных винтовками пехотинцев из Омского полка — мощный конвой под руководством штаб-ротмистра Макарова. Всю дорогу Беленцов понуро молчал. Его ждала в России виселица. Было от чего прийти в крайнее уныние. Внезапно, на 228-м километре, когда поезд преодолевал крутой подъем, Бодрый, словно вспомнив о данной ему мною кличке, вскочил, разбил головой оконное стекло и выпрыгнул из купе. Понесся к примыкавшему к железнодорожным путям лесу.
Конвоиры бросились следом. Действовали невероятно тупо. Первый же сунувшийся в выбитое окно, в нем застрял, зацепившись шашкой. Немолодые пехотинцы догнать юного спортсмена-конькобежца не смогли. Беленцов скрылся в неизвестности.[1]
