Её пальцы зарылись в его волосы, а дыхание стало прерывистым, наполненным чем-то первобытным, каким-то глубоким, естественным ощущением, что это правильно. Её тело говорило с ним без слов, отвечало на каждое его движение, растворялось в нём, как вода испаряется в огне.
И когда он вошёл в неё, Лиана на миг задержала дыхание, а затем выдохнула ему в губы, вцепившись в него сильнее, будто боялась, что он исчезнет, будто это был сон, который может раствориться в следующий миг.
Их движения сливались в едином ритме, подчиняясь только чувствам, а не разуму. Они двигались вместе, медленно, вдумчиво, словно смакуя каждую секунду близости, ощущая тепло друг друга и растворяясь в этом моменте. В их движениях не было спешки, не было поспешного нетерпения, лишь осознание того, что этот момент принадлежит только им. Это было не дикое желание, не вспышка страсти, а что-то чистое, глубокое, не требующее ничего, кроме их присутствия друг в друге.
Каждое движение было осознанным, наполненным смыслом, глубже, чем простое слияние тел. Они понимали друг друга без слов. Их ритм становился единой мелодией, плавным, нежным, как волны, накатывающие на берег.
Это ощущалось так, словно после долгих скитаний они наконец нашли путь домой, к месту, где больше не нужно было притворяться. Как первый глоток воздуха после слишком долгого задержанного дыхания, пробуждающий жизнь в каждом уголке тела. Как осознание истины, которая всегда была рядом, но которую они смогли понять только сейчас.
Их стоны наполняли комнату, сливаясь в единый звук, похожий на симфонию, сотканную из желания, страсти и долгожданного избавления от одиночества. В последнем, пронзительном мгновении, когда напряжение достигло пика, Лиана содрогнулась. Её тело отдалось этому ощущению полностью, без остатка, принимая каждую волну, каждую вспышку близости.
Её руки сжались на его плечах, дыхание сорвалось на стон, наполненный всем, что она хотела ему сказать, но не могла выразить словами. Иван стиснул её сильнее, его низкий, прерывистый выдох слился с её голосом, и в этом моменте не было ничего, кроме чистого, абсолютного единения. Они существовали только друг для друга, благодарные за то, что наконец нашли этот путь, что теперь они вместе, и больше нет одиночества. Этот момент был их правдой.
Этот момент стал их освобождением, избавлением от всего, что сковывало их души, от страха быть непонятыми, от одиночества, которое преследовало их всю жизнь. В этих мгновениях они нашли ответы на все вопросы, что так долго не давали им покоя, растворяясь друг в друге, ощущая, что наконец-то принадлежат не только себе, но и друг другу.
Тонкий свет пробивался сквозь иллюминатор, рассыпаясь мягкими бликами по металлическим стенам, окрашивая каюту в бледно-золотистые оттенки. Этот свет, такой нежный, почти ласковый, скользил по телу Лианы, подчеркивая изгибы её плеч, лёгкий подъем груди при каждом медленном вдохе. Волосы, растрепанные и беспорядочно разметавшиеся по подушке, казались темнее, чем обычно, контрастируя с её расслабленным, умиротворённым лицом. Она спала, а он смотрел на неё, не отрываясь, будто пытался впитать этот образ, сохранить его где-то глубоко внутри.
Иван не привык к такому. Он знал, что такое утро после бессонной ночи, знал, что значит проснуться в пустоте, когда тепло чужого тела исчезает, не оставляя ничего, кроме смятых простыней.
Но сейчас всё было иначе. Здесь, в этом небольшом пространстве, он чувствовал что-то новое – странное, едва уловимое, но от этого не менее настоящее. Он ощущал её тепло даже сквозь простыню, слышал её ровное, мирное дыхание, знал, что, если протянет руку, его пальцы наткнутся на мягкую кожу, на пульс жизни, который теперь бился рядом с ним.
Он мог бы сказать, что не привык к такому – к утру, в котором не нужно торопиться, к ощущениям, которые не хочется заглушать, к этому странному, тихому счастью, от которого не хотелось убегать.
Он усмехнулся, чуть качнув головой, и пробормотал:
– Знаешь, что самое смешное?
Лиана пошевелилась, морщась, словно её только что вырвали из глубокого сна. Её веки дрогнули, но она ещё не открыла глаз, только чуть сильнее прижалась щекой к подушке.
– Что? – сонно пробормотала она. её голос был хрипловатым, ленивым, наполненным остатками ночи, которая ещё не до конца отпустила её.
Иван провёл пальцами по её плечу, едва касаясь, чтобы ощутить тепло её кожи, гладкость руки. Лёгкое движение, не требующее ответа, не обязывающее ни к чему, но в этом прикосновении было что-то личное, что-то, чего не было раньше. Он позволил себе этот жест так же естественно, как позволил бы себе вздохнуть.
– Я ненавидел тебя, потому что всегда хотел тебя, – произнёс он ровно, спокойно, без всякой драматичности, но с той глубокой честностью, которую редко можно выложить вот так, на свет.
Несколько мгновений она молчала, будто обдумывая его слова. Затем её веки дрогнули, и глаза открылись, всё ещё наполненные остатками сна. Они были тёплыми, ясными, но в глубине их читалась мягкая, утренняя рассеянность.
Она улыбнулась.