Две комнаты, кабинет и спальня. Еду доставлял все тот же немолодой мужчина, который сопровождал меня ночью. Ее приносили в закрытых судках, еще горячую и, наверное, очень вкусную. Я не чувствовал вкуса, словно вкусовые рецепторы атрофировались. Машинально поглощал пищу, а сам думал, думал, думал…
Устал уворачиваться от пуль. От пуль и неприятностей, ожидая неминуемой расплаты за преступления, которых не совершал. Если не считать нескольких трупов, которые совсем не терзали мою совесть. Я должен был разгадать загадку Мартина Вильяра. Должен. Как и спасти Эрнесту. Если… Если еще не поздно.
Статский советник пришел на четвертый день моего заточения. Он вошел в комнату, поздоровался и кивнул:
– Я сочувствую вашей потере, Сергей Владимирович.
– Благодарю.
– Не возражаете? – Он указал на один из стульев.
– Какие могут быть возражения? Вы здесь хозяин.
Курдогло присел и некоторое время молчал. Потом тяжело вздохнул и спросил:
– Он был вашим другом?
– Скорее вынужденным союзником, который стал добрым товарищем.
– Понимаю.
– На прошлой встрече я задал один вопрос, но вы не ответили…
– Зачем я влез в это дело? – уточнил он.
– Да.
– Десять лет назад я допустил ошибку, которая стоила жизни моим друзьям.
– Какую же? – поинтересовался я.
– Упустил женщину.
– Виолетту Уэйк?
– Да.
– Кто она?
– Враг Российской империи, – коротко ответил он. – Вам этого достаточно?
– Значит, я не ошибся, предположив шпионские игры?
– Почти, – несколько туманно ответил он.
– Хм…
– Видите ли, Сергей Владимирович… – протянул дипломат. – Я редко ошибаюсь в людях.
– Я удивлен.
– Чем же?
– Тем, что вы мне это рассказываете. Эдакий… – Я не нашелся с точным определением и поморщился. – Эдакий акт доверия.
– Это вы зря, – усмехнулся Курдогло и шевельнул пальцами, словно хотел отмахнуться, но передумал. – Доверять можно лишь избранным, а верить… Верить нельзя никому.
– Сурово.
– Служба у меня такая. Для недоверчивых.
– Скажите, Сергей Васильевич, к чему этот разговор?
– Да я и сам думаю, – пожал он плечами и усмехнулся, – с чего бы мне с вами беседовать, Сергей Владимирович? С простым каторжником. Сдать бы вас альгвасилу местному… Сами знаете – у них без церемоний. Проведут опознание, а потом накинут вам, господин Шатров, пеньковый галстук на шею – да и дело с концом.
– Меня уже пытались повесить, – сухо заметил я. – Еще в Базалет-де-Энарьо. Если быть точным, тогда вешали двоих. Меня и одного юношу, который имел несчастье оказаться в дурном месте и в дурное время. Его казнили, а меня помиловали.
– Изрядно… Знаете, Сергей, в другое время я сказал бы, что вы из офицеров.
– Вы мне льстите.
– Ни в коем случае. Выправки, которой щеголяют наши гвардиозусы, у вас нет.
– Что же вы такое заметили, что причисляете меня к этим почтенным господам?
– Не знаю, но что-то непонятное, а меня всегда привлекали подобные вам люди.
– Коллекцию изволите собирать?
– Можно сказать и так. Пытаюсь понять род человеческий. Разумеется, в силу скромных способностей и талантов.
– Поэтому и с Новиковым дружбу водите?
– Между прочим, Новиков хоть из простых, но человек благородный и честный. Звезд с неба не хватает, но служит со всем усердием, а на таких служаках вся армия держится! Ко всему прочему, он образован, а «березовых» офицеров нам всегда не хватало. Сын простого сельского врача, а Петербургский университет закончил с отличием. Талантливый геолог. Разве этого мало? Я позабочусь – после экспедиции он получит офицерский чин.
Наш разговор затянулся до позднего вечера. Иногда среди нагромождения пустых фраз проскальзывали осторожные вопросы и вопросики, с помощью которых изобличают лжецов. Не удивлюсь, если за стеной сидит стенографист, который прилежно записывает беседу для последующего анализа. Моим далеким прошлым Сергей Васильевич не интересовался, а на все прочие вопросы я отвечал довольно честно.
Меня не просто прощупывали – меня допрашивали.
Казалось, что этим беседам не будет конца. Курдогло навещал меня каждый день, и разговоры стали некой традицией. Общение, надо заметить, не было обременительным, хоть и требовало постоянного напряжения. Меня уже не допрашивали, а потрошили! Потрошили, но осторожно, словно боялись потревожить обнаженный нерв. К слову – никогда не касались прошлого. Удивительно, но это факт. Согласитесь, что при таком напоре раскусить человека – это вопрос времени. Как бы вы себя ни контролировали, все равно ошибетесь в какой-нибудь никчемной мелочи.
Спрашивали о работе на Федерико Линареса, моем первом побеге и прочих каторжных похождениях. Поначалу я удивлялся: Курдогло мог поручить допрос подчиненным, но занимался мною сам. Не слишком ли много чести для каторжанина? К тому же он не только задавал вопросы, но и отвечал. Я интересовался прошедшей войной, европейской политикой и жизнью в России – словом, пытался не выходить из образа русского, выросшего в глуши, вдали от родины.
