На нашем конце стола неявным образом распоряжался Генри – как обычно, просто позволив говорить другим. По тому, как он то задавал Полковнику вопросы, свидетельствующие о его осведомленности, то подливал ему в бокал, я заподозрила, что он тоже понял слабость Полковника и тоже пытается ею воспользоваться. С одной стороны, это было хорошо – я могла откинуться на спинку стула и предоставить всю работу ему, с другой стороны – я задумалась, какую цель преследует Генри, пытаясь напоить Полковника до положения риз. Может, включился соревновательный инстинкт, может, он хотел повысить собственные шансы, выведя Полковника из игры или хотя бы выставив его в невыгодном свете. Лотта иногда вклинивалась в разговор; по мере того как ее плечи поникали, она все меньше хвалила себя и проявляла все больше интереса к нам, остальным. Внезапно она повернулась ко мне.
– А чем вы занимаетесь сейчас? После возвращения домой?
Я помедлила с ответом.
– Я вернулась к своим прежним обязанностям.
Лотта явно удивилась.
– Как неожиданно. Я думала, вам предложат какую-нибудь руководящую должность… Вокруг вас ведь был такой шум!
Я не поняла, заметила ли Лотта мою реакцию, потому что она тут же более дружелюбно, словно чтобы смягчить язвительный тон, добавила:
– Вы, кажется, проделали огромную работу. Сложную. А работа в таких местах наверняка выматывает.
Я помычала, продолжая жевать; еды во рту вдруг как будто стало больше.
– Хорошо хоть, что у вас нет семьи, с которой надо считаться. Мои муж и дети никогда бы не отпустили меня в подобное место.
– У меня дочь, – брякнула я и тут же пожалела об этом.
Лотта изумилась.
– Вот как! И сколько ей лет?
– Девять.
– Но… вот как. Ну ладно. А она была с вами там? Наверняка ведь нет?
– Она тогда жила у моей матери.
Лотта как будто ждала, не скажу ли я что-нибудь еще. Мой мозг судорожно искал тему для беседы, которая не требовала бы мучительных объяснений.
– А у вас сколько детей? – Мне на выручку пришел Генри. Увидел панику в моих глазах?
Лотта повернулась к нему:
– Они уже подросли и не требуют моего постоянного внимания, так что теперь я хотя бы могу обдумать работу в этой группе. Им двенадцать и четырнадцать, оба мальчики. Один…
Лотта заговорила о хоккейных тренировках и преимуществах и недостатках разных школ. Я не решалась взглянуть на Генри и сосредоточилась на Лотте; в конце концов мне удалось выдавить из себя пару вопросов, после которых она снова заговорила о себе. Разговор понемногу вернулся на более безопасную почву.
Собираясь сказать Нур о своей беременности, я дотянула до приличного срока, когда делать аборт было уже поздно. Видимо, я понимала, что именно аборт она и предложит; так и вышло. Мы сидели у нее на кухне, было воскресенье, Нур казалась сильно удивленной тем, что я зашла ее проведать, но вопросов задавать не стала, просто сказала “проходи”. Она даже выставила на стол кофе и какие-то черствые булочки, которые наверняка пролежали в буфете не один месяц. Интересно, кто их принес. Насколько я знала, у Нур теперь было не слишком много гостей. То, что она купила их сама, казалось невероятным, а что она их испекла – и того невероятнее.
У меня в голове была отличная, заранее продуманная фраза, фраза, которая одной элегантной формулировкой даст всю информацию, ответит на все вопросы и в то же время закроет двери любому развитию событий, кроме того, что я уже выбрала.
– Оказывается, я беременна. Делать аборт уже поздно, я оставлю ребенка.
Фраза должна была сработать, но не сработала, потому что Нур просто продолжала молчать. Потом достала свою всегдашнюю коробку с коричневыми сигариллами, потянулась за спичками, лежавшими на кухонном столе, попыхтела, раскуривая, глубоко затянулась и выдула дым, задумчиво глядя на него.
– Тебе правда надо курить именно сейчас?
– Это моя кухня. Ты сама сюда пришла.
Нур встала, чтобы принести пепельницу. Вернулась, села и снова уставилась на меня.
– Какая неделя?
– Девятнадцатая. Сама понимаешь, избавляться уже поздно.
– А если я скажу, что не поздно?
– Как это?
Я почувствовала, что покрываюсь холодным потом. Запах кофе смешивался с запахом дыма, и к горлу подкатила дурнота.
– Предположим, я знаю человека, который может все устроить. Раньше, знаешь ли, аборт делали и на двадцать первой неделе, в особо печальных случаях. Изнасилование, болезнь физическая или душевная. Если считали, что мать не потянет. Что-то подобное. Всякое такое.
Дурнота усилилась, во рту стало кисло, в ушах застучало.
– Так, значит, ты думаешь? Что я не потяну и должна избавиться от ребенка?
– Скажу только, что одной с ребенком не так-то легко.
Нур, перегнувшись через стол, проговорила – резко и жестко:
– Анна, ты правда хочешь ребенка? Хочешь, чтобы было, как у меня? Хочешь остаться одна с младенцем, который не даст тебе ни работать, ни…
Она вдруг замолчала. Щекам стало жарко. Ее слова были как пощечина. Я неуклюже поднялась, чуть покачнулась. Не то решительное движение, какое я задумала. Нур избегала смотреть мне в глаза, упорно глядя в окно.
– Я только говорю, что это не так просто, – сказала она наконец.
