И я снова не понял его слова, но, как и раньше, ничего не спросил. Я был поглощен выпиливанием могендовида, которому надлежало висеть высоко-высоко — на куполе, выкрашенном Лейзером в бронзовый цвет. Я сильно измучился и сломал не одну пилку, потому что вначале требовалось выпилить все внутренние кусочки и только после этого приняться за шестиугольный наружный контур. В конце концов я с этой ответственной работой справился Лейзер наколол могендовид на острие цыганской иглы, которая, точно пика, торчала из купола, и покрасил его той же бронзовой краской.
Дворец, за исключением некоторых мелочей, был практически готов, и Лейзер принялся планировать, как он, когда его Храм будет уже, с Божьей помощью, готов окончательно, покажет его своей Шифре.
— Пускай и она заглянет в мою душу… Как считаешь, братишка?
— А мой дедушка? — спохватился я. — Он сможет прийти?
— Аврум-шойхет? Сочту за честь! Пускай получит радость от внучка!
И тут вдруг Лейзер предложил:
— А может, ты бы сыграл на этом чудесном празднике пару еврейских вещей на своей скрипке, а?
На мгновение я растерялся. Весь мой еврейский репертуар состоял из двух песен, которым меня научила мама, — «Майн штетеле Бэлц» и «Овину малкейну»…
— Ну, хорошо… — замямлил я. — Если нужно… Раз вы хотите… Можно… Но только пару песенок…
— Договорено! В пятницу, с Божьей помощью, все мы идем в баню, а после бани, вместе с твоим дедушкой, — сразу сюда!
Дело было в среду вечером, а в четверг, чтобы к пятнице завершить всю работу, стекольщик остался дома. Я помогал ему покрыть лаком стены вокруг дворца. После того как Лейзер нарисовал на них ряды камней, они выглядели как настоящая цитадель, которую никакой враг не в силах проломить. Лейзер остался доволен — и выражал это насвистыванием, вплетая в него несколько странных слов: «Ой, ку-ле-ле, ку-ле-ле…» И вдруг, словно продолжая начатую когда-то беседу, он заговорил:
— Что они понимают, эти остряки из бани… Юнцы неотесанные… Она хочет ребенка, моя Шифреле… А я разве не хочу?.. Мы поженились в тот же год, что и твои родители. Они — в феврале, а мы — через месяц… У нас уже мог бы быть такой сынишка, как ты, а ты бы мог с ним дружить… Не суждено…
И снова зазвучало его насвистывание и грустные слова: «Ой, ку-ле-ле, ку-ле-ле…»
Я тоже вдруг почувствовал, что должен что-то сказать — и, если не сейчас, так уже никогда. И сказал:
— Они там, в бане, говорят, что у вас железное сердце, и поэтому вы можете такую жару выдерживать…
Лейзер захохотал: «Так и говорят?..»
— Да… И что вы сидите в парилке, как Бог в Одессе… Вот я и хотел узнать, как же сидит Бог в Одессе?..
Лейзер покатился со смеху. Он уже больше не красил, а только всхлипывал, сидя, как и прежде, на корточках: «Ой, бо-сяк… Ой, умник…» Глядя на него, я тоже начал смеяться. Без всякой причины, а просто потому, что мой товарищ Лейзер смеется — нам обоим было хорошо и весело, а прекрасный дворец, Лейзеров Иерусалимский Храм, светился так, что весь чердак наполнялся озорным мерцанием, в котором купались фантастические резные птицы под потолком. Казалось, еще мгновение — и они запоют на разные голоса… Однако послышались не птичьи трели, а обрывки разговоров. Они неслись снизу, с улицы, затем ближе — уже из дома. Это кричала тетя Шифра: «Куда вы… Его нет дома… Товарищ инспектор…»
Лейзер подскочил на месте. Он схватил платок и набросил его на дворец. Из квадратного отверстия в полу, через которое можно было попасть на чердак, показалась голова с острыми ушами, торчавшими из-под темно-синей шляпы, как рожки. Затем перед нами выросла тощая фигура с кожаной папкой, зажатой под мышкой.
Фининспектор Брейтгарц приставил ладонь ко лбу, чтобы свет из окна не бил ему в глаза и легче было разглядеть, что творится тут, на полутемном чердаке. Зацепившись шляпой за птицу, он втянул голову в плечи и сам немного согнулся. Теперь он напоминал разозленную собаку, готовую наброситься на свою жертву, но посматривающую по сторонам — не помешает ли ему что-нибудь.
— Так-так… — пробормотал он. — Я так и чувствовал… Мое чутье меня еще никогда не подводило…
Его маленькие, кругленькие глазки уже обшарили все уголки чердака. В какой-то момент я почувствовал, как его взгляд царапает мне лицо. Он покрутил пальцем, словно вырезая круг из воздуха, и произнес:
— И вы теперь будете мне рассказывать, что не имеете сторонних доходов? Ха-ха… Меня трудно перехитрить, гражданин Фихман!.. Почем продаете на рынке все эти цацки?
Теперь палец уткнулся в его кожаную папку.
— У меня тут все фиксируется — бумажка к бумажке! И я что-то не припомню, чтобы вы в своей декларации указали, сколько зарабатываете на этой продукции, гражданин Фихман!
Мой товарищ Лейзер молчал. Он стоял как в воду опущенный, с лица его стекали ручейки пота. Я вдруг увидел того Лейзера из Карманной бани, который тихо пробирается среди голых распаренных насмешников, прижимая к животу свою жестяную шайку.
— Что вы такое говорите, товарищ инспектор?..
Из-за плеча Брейтгарца протиснулась тетя Шифра. Встав между мужем и инспектором, она словно заслоняла Лейзера от беды.
