Я заметил, что многие смотрели на него как на сумасшедшего. Я и сам не раз, слушая его речи и глядя на его странные движения, подумывал, что от нормального человека ждать такого не приходится. Однако позже я твердо уверился в обратном: его нормальность пряталась за той эксцентричностью, при помощи которой он выражал свою эпатирующую правду. Да, Иона-Джона был редкостным меланхоликом, но в то же время и гениальным мистификатором.
С того раза, с нашей первой встречи, меня долго преследовала мысль, что кого-то он, чернокожий бомж, мне напоминает, но не внешне, хотя некоторые его гримасы и жесты и походили на этого «кого-то» — только позднее я сообразил, на кого: ну конечно, на нашего бельцкого Илию-пророка. Тот тоже был непоколебимо привержен своей бездомности и глубоко убежден, что является воплощением пророка. Несмотря на внешнюю несхожесть, Иону-Джону из Верхнего города и Илию-пророка из Бельц объединяла глубокая внутренняя близость. Так уж получилось, что именно мне суждено было стать тем узлом, что свяжет их в пространстве и времени…
— Иона-Джона, — спросил я его однажды, — на кого ты злишься больше — на Бога или на людей?
— На Бога, потому что он не держит слово! — ответил Иона-Джона твердо, но после паузы добавил: — И на людей, которые используют эту Господнюю слабость для своих грязных делишек!
Главный редактор Калман Клигер появился на работе ровно неделю спустя. К тому времени администрация уже выделила мне отдельный, как говорят в Америке, «офис». Маленькая комнатка, разумеется без окна (его еще заслужить нужно), была все-таки достаточно велика, чтобы я мог сидеть и работать — и никто мне не мешал. Места как раз хватало для письменного стола, стула и четырех книжных полочек, а напротив меня еще и мог усесться посетитель. Как мне объяснили, раньше здесь располагался корректор реб Ошер, павший поистине невинной жертвой моих первых шагов в редакции.
Дверь комнатки смотрела прямо на дверь главного редактора. Стоило сделать всего несколько шагов, чтобы оказаться перед массивным редакторским столом, весь вид которого вызывал уважение и священный трепет. Своими широкими тумбами он будто прирос к месту и напоминал флагманский корабль, ведущий за собой целую армаду. Но армады больше не существовало. Слишком много бурь обрушилось на еврейскую прессу — и здесь, в океане американской жизни с ее рафинированным идеологическим разнообразием и всепожирающей ассимиляцией, и в Европе, где после катастрофического шторма войны на поверхности плавали только щепки от могучего когда-то флота еврейской периодической печати, и в Израиле, где пресса на идише напоминала те крохотные нелегальные суденышки, на которых еще вчера прокрадывались сюда из Европы чудом уцелевшие евреи, но которые теперь служили лишь символом, напоминающим о героических временах. Или вовсе ничему не служили — это ведь просто старый хлам, оставшийся от допотопных галутных поколений…
Но гордый исторический стол, за которым на протяжении столетия сидели пять главных редакторов, не сдавался, и стоявшая на нем старомодная пишущая машинка по-прежнему выстукивала, словно азбукой Морзе, команды уже шестого капитана — Калмана Клигера.
Я видел, как в тот понедельник, после недельной болезни, он быстро зашел в свой кабинет и закрыл за собой дверь. Из соседней комнаты — отдела новостей — послышался комментарий Рахмиэла: «Странно… Закрылся, будто сразу за передовицу возьмется».
Дверь, за которой сидит босс, всегда играет важную роль в жизни учреждения. Эта дверь выступает индикатором отношений между начальником и подчиненными. Без всяких слов она способна о многом рассказать. В устах народа дверь вообще превратилась в выразительный образ. Например: «указать на дверь», «хлопнуть дверью», «не решаться дверь открыть», «ждать под дверью», «шушукаться под дверью», «повесить замок на дверь», «улизнуть через заднюю дверь», «куда эта дверь выведет?», «ручка без двери». Или наоборот: «перед ним открылись все двери»… Короче говоря, дверь к редактору тоже давала кое-что понять сотрудникам редакции.
По ту сторону двери раздавался голос главного редактора. Он явно общался с кем-то по телефону. С кем, я знать, конечно, не мог, но догадывался, что речь идет обо мне. Что-то там варилось, и моя скромная личность служила, очевидно, главным ингредиентом в этом блюде. Кулинарно-каннибальские ассоциации пришли мне в голову неслучайно. Я вспомнил, как в тель-авивском «Доме Лейвика», на банкете по поводу моего отъезда в Америку, Мордхе Цанин, председатель писательского союза, усадив меня подле себя, громко, чтобы все слышали, возгласил: «Очень боюсь, друг мой, как бы они вас там не сожрали…»
