«Карта лиц» в вагоне нью-йоркской подземки являла собой полную противоположность тому, что так удивляло меня в Израиле. Скорее, она напоминала большой цветной плакат из моего советского детства, на котором были изображены четыре огромных лица: черное лицо — с короткими курчавыми волосами, полными темно-красными губами, широким приплюснутым носом и снежно-белыми белками глаз; желтое лицо — с узкими глазами-щелочками, двумя ноздрями вместо носа и соломенной шляпой в форме широкого конуса на голове; смуглое лицо с большими раскосыми глазами и длинными смолистыми волосами, перехваченными красной лентой; и, наконец, белое лицо — со светлыми прямыми волосами, голубыми глазами и курносым носом. В нижней части плаката крупными буквами значилось: «Да здравствует мир и дружба между народами всей земли!» Это был мой первый урок
Умение читать «карту лиц» — важнейшее, вероятно, достоинство писателя. Как дальнее эхо, дошедшее из Тель-Авива, раздался у моего уха взволнованный голос Аврома Суцкевера: «Пора уж словам дать развод. Довольно. Теперь я читать буду лица, лица…» Как на том огромном плакате из моего детства, все лица здесь делились на четыре типа: чернокожие, азиаты, «латиносы» — так тут называют выходцев из Южной Америки — и белые. Читать лица восточного типа я научился еще в Израиле, когда ездил там в автобусах.
Вообще, люди не любят, когда взгляд на них задерживают слишком долго. Они начинают чувствовать себя неуютно, словно их подозревают в чем-то нехорошем. Смущенные, они начинают осматриваться, принюхиваться… Видимо, для того, чтобы не столкнуться с чужим взглядом, некоторые сразу утыкаются лицом в газету, журнал или книгу, другие — закрывают глаза, пытаясь ненадолго вздремнуть, порой даже стоя — подобно животным, или же втыкают в уши наушники и растворяются в мире ритмов и звуков. Встречаются женщины, которые, невзирая на тесноту, толчею и тряску, любят именно в подземке наводить марафет: оттеняют кисточкой или карандашом веки, красят губы, смотрясь в маленькие зеркальца, которые держат у самых глаз. Один мой приятель называет таких женщин «вагонными стриптизершами». По его мнению, они испытывают удовольствие, когда кто-то наблюдает за ними во время столь интимных занятий.
Нынешние средства коммуникации позволяют прямо из вагона общаться по телефону чуть ли не со всем белым светом. Телефонная беседа, касавшаяся поначалу только двоих, теперь вынесена на публику. К тому же стоит только послышаться звонку мобильника, как пассажиры вокруг мгновенно оживляются. В поисках своих маленьких электронных устройств они начинают судорожно хлопать себя по карманам, копаться в сумочках или портфелях — будто ждут звонка от Всевышнего.
Летней порой, по утрам, хотя каждодневные заботы уже закружили всех в своей карусели, лица еще выглядят свежими и спокойными. Мускулы под кожей еще не напряжены от постоянных улыбок, а сама кожа еще не впитала уличную копоть и офисную пыль. Большинство мужчин, не считая бородатых евреев-ортодоксов, взяли тут за правило тщательно бриться: тот, кто любит свою работу, делает это по утрам, а тот, кто любит свою жену, — перед сном. Но мой взгляд больше притягивали женские лица. Может быть, от этого мне все время казалось, что пассажирок в вагоне больше, чем пассажиров. Особенно меня занимали экзотические лица азиатского и африканского происхождения. Экзотическими они выглядели, конечно же, только в моих глазах — глазах человека, родившегося и выросшего в глухоманном уголке Восточной Европы, где негра или китайца и днем с огнем не сыскать.
Разумеется, я не могу быть объективным при оценке такого вида женской красоты — «стандарты» мужчин всегда крутятся вокруг привычных для глаза норм. Но стоило мне почувствовать дразнящий запах духов, случайно коснуться обнаженного плеча или скользнуть взглядом по тугим, выпуклым формам, плотно обтянутым и подчеркнутым одеждой, как все мои застоявшиеся «стандарты» рушились в убаюкивающей толчее вагона, несущегося с Бруклина в верхний город…
