Я не сразу сообразил, почему этот почтенный еврей внезапно так разозлился. Из его краткой и жесткой отповеди мне остался понятен лишь последний совет. Но при чем тут Россия с революцией?.. Хотя, с другой стороны, после нескольких лет жизни в Израиле уже совсем не в диковинку было встретить намек на мое «русское происхождение» — при том, что сам себя я всегда считал бессарабским, а не русским евреем. Так уж, видимо, суждено, что каждый иммигрант, приехавший из бывшего Союза, вынужден носить на себе печать «русского». Говорят, для европейцев все китайцы на одно лицо. Похоже, не только китайцы… Не удивляло меня и то, что стереотипный образ «русского еврея» содержал в себе «взрывоопасный элемент» под названием «революция». Старый навет, что в октябрьском перевороте 1917 года виноваты «жидокомиссары», глубоко укоренился в коллективной памяти русских черносотенцев. Но те же бредни подхватили и отсталые еврейские филистеры — до сего дня приходится с этим сталкиваться.
Лично для меня слова «революция» и «революционер» перекликаются скорее с понятиями «новатор», «первопроходец», то есть человек, ищущий новые пути в различных областях науки, искусства или общественной жизни. Но, оказавшись иммигрантом, слово «революционер» я вынужден был воспринимать едва ли не как ругательство: опасная личность, стремящаяся все разрушить или перевернуть вверх тормашками.
Примерно такое же значение сквозило и в словах сатмарского хасида реб Менаше. Но какое именно отношение имело это к моему вопросу, понял я лишь позже — когда на работу наконец возвратился главный редактор.
В первые недели и даже месяцы жизни в Нью-Йорке подземка оставалась едва ли не единственным местом, где моя еще совсем «зеленая» личность приходила в соприкосновение с окружающей ее «зрелой» действительностью.
Утренняя поездка от станции в Бруклине до станции на Манхэттене превращалась в часовой — примерно столько длилась поездка — спектакль, в котором участвовали персонажи всех рас, национальностей, религий, возрастов, культур, языков и социальных слоев — словом, разноликие обитатели кварталов по обе стороны линии
В известном смысле чернокожий пророк из Верхнего города был прав: какой-то звериный инстинкт кроется в том, что группы людей — не важно, велика их «популяция» или мала — сосредоточиваются в границах конкретных улиц, кварталов или районов. На языке демографов это, по-видимому, именуется «внутренней миграцией городского населения». А по определению моего нового знакомого, Ионы-Джоны, это называлось так: «национальный парк двуногих животных». Теперь и я, очевидно, сделался экземпляром из этого «парка».
Дорога от Брайтон-Бич до Бруклинского моста, с которого открывается захватывающая панорама небоскребов Верхнего города, собирает в вагонах подземки представителей рода человеческого со всех концов света. Что ни станция — подсаживаются уроженцы другой страны, и в передвижной Вавилонской башне становится все теснее и теснее… Запахи и звуки, которые вошедшие вносят вместе с собой, перемешиваются в замкнутом пространстве вагона, как в миксере, и каждый пассажир получает свою порцию этого утреннего дорожного коктейля. Хочет он того или нет — его легкие и мозг вынуждены впитывать эту смесь.
Во время ежедневных часовых спектаклей по дороге на работу и обратно я получил возможность изучить «карту лиц» того нового социума, того знаменитого американского «плавильного котла», в который влился со всеми своими потрохами… Помню, как долгое время после приезда в Израиль, где бы я ни находился: на улице, в магазине, на рынке, в автобусе, в учреждении — повсюду, вглядываясь в человеческие лица, не переставал удивляться: неужели все они — евреи?
