Внезапно поднялась стена пыли — такой густой, что невозможно было разглядеть вытянутую руку, — и отделила стадо от людей. Пыль забиралась в нос и рот, скрипела на зубах, вызывала резь в глазах. Все — от мала до велика — размазывали слезы по лицу, отплевывались, кашляли и чихали друг на друга, будто ослепли или помешались рассудком. К счастью, продолжалось это недолго. Когда пыль улеглась, люди увидели, что стада уже и след простыл. Только сероватое облачко проплыло над головами, и еще долго звучал где-то высоко серебристый звон колокольчика…
Вечером, уже лежа в своей кроватке, я услышал, как бабушка сказала дедушке:
— Знаешь, Аврум, когда сегодня вели стадо на бойню, мне вдруг вспомнилось, как мы бежали из горящего местечка.
С минуту дедушка молчал, а потом тихо ответил:
— А местные крестьяне на дорогах резали евреев, точно скот…
Она была гусыней. Обычной гусыней. Разве что одевалась в женское платье. Все на нашей улице знали, что она гусыня, но вслух об этом почти никогда не говорили, так же как не говорят вслух, что кто-то — собака, или корова, или осел, или кобыла, или просто скотина. Так уж у людей заведено.
Звали ее Галя, а не Голда, потому что имя Галя звучит, можно сказать, по-гусиному. Представляясь или просто разговаривая, она частенько заикалась, и при этом ясно слышалось: «Га-га-га-ля…» Так люди и звали ее между собой — Галя Заикатая. Имели они в виду, разумеется, свойственный ей дефект речи. Но я истолковывал это прозвище на свой лад: Портнова — значит, жена портного, Сапожникова — жена сапожника, Стекольщикова, Столярская и так далее. А Галин муж должен быть «заикатом». Что это за профессия такая — «заикат», я не имел ни малейшего представления, но ни на минуту не сомневался — она существует. В противном случае не стали бы Галю звать «заикатой».
Однажды, издали завидев, как она идет вперевалку на своих коротких ножках, я с самыми добрыми намерениями закричал: «Заикатая идет… Заикатая!..» Незадолго перед тем бабушка жаловалась, что Галю не найти, и мне захотелось сообщить о ее появлении. Галя это, конечно, услышала — все гуси, как говорят, отличаются отличным слухом — и бросилась в мою сторону, вытянув шею, надув красные щеки и угрожающе шипя, вот-вот схватит меня за рубашку — еле ноги от нее унес.
Бабушка меня потом хорошенько отчитала: «Нельзя над людьми смеяться!.. А к чужим мучениям нужно сострадание иметь!»
На жизнь Галя зарабатывала подушками. Она набивала наволочки гусиным пухом и делала из них подушки, подушечки и перины, а затем продавала. На ее подушках спала, наверное, половина города. Во всяком случае, у нас имелось две пуховые подушки — на одной спал дедушка, а на другой — я. Все прочие подушки были из перьев — тяжеленные, да к тому же перья сбивались в жесткие комки. Та еще радость на таких спать!
Хранилось в нашем доме и еще одно Галино изделие, «скрипичная подушечка». Она и в самом деле походила на скрипку, а точнее — на скрипичный футляр. На этой подушечке меня держали во время обрезания, а затем я спал на ней в течение первых трех-четырех месяцев своей жизни.
Никакого мужа, который, по моему разумению, должен был бы работать «заикатом», у Гали явно не имелось. А вот ребенок — имелся. Обычно он топал за ней, ухватившись за подол ее платья, как и подобает гусенку. Одетый в темные штанишки с лямкой и белую матроску, на голове он носил бескозырку с двумя длинными черными ленточками. Концы ленточек находились обычно у малыша во рту или же болтались сзади, обслюнявленные и помятые. Он постоянно хлюпал своим приплюснутым красным носиком и вытягивал тоненькую шейку, а его круглые зеленые глазки вращались, как два маленьких ханукальных волчка, и излучали радость.
И вот этого-то пушистого несмышленыша все вокруг дразнили словом «мамзер». Я тогда и понятия не имел: что это, собственно, значит — «мамзер»? Но чувствовал: что-то нехорошее, грязное. Приятели мои слова этого тоже не знали, а только слышали, как взрослые обмолвятся им — и молчок.
Как-то я спросил у дедушки, почему так дразнят этого чудесного гусенка. Дедушка пожал плечами и отправил меня к бабушке. Та ясного ответа тоже не дала, отделавшись словами: «Ты еще мал, чтобы знать такие вещи», а затем прибавила: «Кто много болтает, тому часто попадает!»
Мне очень хотелось стать большим, чтобы узнать про «такие вещи». Совсем ненадолго — только узнать и снова стать таким, какой есть. И мне пришла в голову мысль: если буду подражать большим, то и сам быстрее стану большим и умным. Я принялся морщить лоб, потому что слышал, что чем больше на нем морщин, тем умнее человек. Я тер себе щеки кукурузным волосом, потому что кто-то из ребят сказал, что, если делать так три раза в день, быстрее вырастет борода. Как только на улице начинал лить дождь, я сразу выскакивал из дома и принимался носиться по двору, шлепая по лужам босыми ногами, — ведь говорят же, что после дождя все растет быстрее.
