Единственным сухим местом в тайге были пни, порой еще хранившие тепло только что спиленного дерева. На них и усаживались замерзшие, голодные лагерники, скрючивались и так спали, пока их с этих сидений не сгонят…
Рубка дров была у наших дровосеков поставлена, как теперь говорят, «на поток»: Хаимка рассекал чурки надвое, а уже Янкеле раскалывал эти половинки на узкие поленья и щепки. Делал он это быстро и ловко, с каким-то захватывающим задором.
Хаимка же, наоборот — работал размеренно, с профессиональной основательностью и тщательностью. Прижав топор к ноге, он устанавливал чурку на старую почерневшую колоду, которая весь год стояла задвинутой куда-то вглубь сарая, затем на шаг отступал и, примерившись, обрушивал на чурку топор. Сухой кашель вырывался при этом из его груди. Об этом кашле напоминала мне бабушкина присказка. Простудившись, я слышал от нее: «Грохочешь, будто дровокол дрова колет!»
Вечер. Поленья и щепки лежат в сарае, сложенные аккуратными рядами до самой крыши, и осенняя сырость прибивает к земле последние смолистые запахи, принесенные из далекой сибирской тайги, где остались стоять прогнившие пни от срубленных человеческих судеб.
В городе его знали все — от мала до велика. Его именем мамы пугали непослушных детей — подобно тому, как их пугают, скажем, бабайкой или Бабой-ягой: «Вот идет Йоська! Заберет тебя сейчас в свою котомку!» И малыш мгновенно затихал, прижимался к маминым ногам, хватался ручонками за ее платье, от страха не решался даже голову повернуть, словно он, Йоська-Бабай, стоял за дрожащими детскими плечиками — громадный, весь заросший волосами, с отвратительной мордой и, конечно же, с большой-пребольшой котомкой, способной, наверное, вместить целых полгорода ребятишек, которые не слушаются своих мам…
А настоящий Йоська, полная противоположность тому Йоське-Бабаю, которого рисовала детская фантазия, — маленький, полноватый человечек в длинной шинели, пыльных стоптанных сапогах на коротеньких ножках и мятой армейской фуражке с отломившимся козырьком, придававшей всему его облику еще большую схожесть с отставным николаевским солдатом, скитальцем без кола и двора, который забрел каким-то чудом в наши дни, — этот настоящий Йоська ошивался возле керосиновой лавки.
Но вот котомка-то у Йоськи и в самом деле имелась — что да, то да. В этом отношении мамы у нас в городе не лукавили. Может, не такая большая, как представлялось их детям, но все ж таки котомка размером с кошелку — из тех, с какими хозяйки на базар ходят. Она болталась у него на левом боку, а держал он в ней когда зачерствевшую круглую булку с чьих-то поминок, когда — буханку хлеба с куском брынзы, пару луковиц, круг колбасы — одним словом, что бог послал и что добрые люди дали. Только попрошайкой, боже упаси, Йоська не был, по домам не ходил, у рыночных ворот с протянутой рукой не сидел. Он свою копейку честно зарабатывал, помогая хозяйкам донести до дому жестяные бидоны с керосином. Такая вот специальность. Потому и видели его так часто возле лавки, где Берл-керосинщик, косоглазый мужичок, насквозь, казалось, пропитанный нефтепродуктами — не приведи господи спичку поднести, торговал керосином, бензином, иголками для примусов и брусками хозяйственного мыла.
Разумеется, в летнее время Йоськины дела шли слабовато. Не то что зимой. Зимой топят печи, уходит у хозяек больше керосина — на растопку, на освещение. А летом… Летом, случается, целыми днями не находит себе Йоська применения. К тому же хозяйки нынче поумнели: к чему им мучиться с примусами да керогазами, если появилась в городе такая штука, как газ с газовыми плитами, и баллона этого самого газа хватает почти на месяц. Не нужно больше бегать к Берлу, убивать по полдня, и уж тем более держать на подхвате Йоську с его крепкими руками и ногами, готового за рубль (старыми деньгами) доставить десять-двадцать литров керосина куда вам только надо, хоть вы на краю города живете.
Берл-керосинщик как-то сказал ему: «Ой, Йоська, скоро, боюсь, останемся мы с тобой без заработка!» И кто его выдумал, газ этот, — чесал Йоська бритый затылок, — кому мешало, что и он, Йоська-Бабай, мог пару копеек перехватить? Хорошо еще, что существуют на свете поминки.
Да, похороны и, главное, трапезы после них не раз спасали его и от холода, и от голода. Ему, входя в положение, еще и с собой дают. Котомка у него и в самом деле не такая большая, но на пару дней хватает. Старая цыганка, у которой он живет, тоже свой кусок у него отщипывает. Еда — не деньги, а Йоська с протянутой рукой не стоит. Он ведь понимает, что, когда умирает человек, мир чуть-чуть пустеет, потому и проливает столько слез по чужим покойникам, которых при жизни и в глаза-то не видел. Но не он, Йоська, в том виноват, что люди умирают. Именно там, на поминках, объяснил ему один старичок, что людьми (и Йоськой тоже) правит Бог. Сидит Бог на небесах и сам выбирает, чью жизнь прибрать раньше, а чью — позже. В Божьи дела мешаться никому не позволено, будь ты хоть самый главный министр.
