— Бога не проведешь! — настаивал старичок и смотрел на Йоську грустными голубыми глазами. Тряся своей белой козлиной бородкой, он грозил Йоське пальцем, будто тот что-то от Бога скрывал, и прибавлял: — Бог сидит высоко, глядит далеко!
Йоське нечего скрывать ни от Бога, ни от людей. А вот Берлу-керосинщику, тому, вероятно, есть. Йоська собственными глазами видел, как однажды Берл украдкой влил в большую металлическую бочку с бензином пару ведер дешевого керосина. А когда после этого Берл огляделся и заметил удивленное Йоськино лицо, на котором словно написано было: «Что ты делаешь?!» — его косые глазки зло блеснули, и Йоська тут же услышал: «А ну, вали отсюда, малахольный!»
Йоська также знает, что за ним наблюдают с высоты два бога: еврейский и гойский, потому что Йоськин отец был евреем, а мама — украинкой. Но все же ни еврейский Бог, ни христианский не помогли его родителям и его маленькой сестренке, когда двое злодеев, ворвавшихся к ним в дом, выгнали во двор папу с мамой и маленькой сестренкой — мама держала ее на руках — и расстреляли возле сарая. Йоська видел это собственными глазами. Когда два пьяных полицая пришли к ним, он спрятался в кукурузе. Папа с мамой лежали на земле друг возле друга и как будто спали. Мама упиралась затылком в стену сарая, и ее длинные черные волосы, рассыпанные по лицу, колыхались на ветру. Сестренку она, как и прежде, держала на руках и, казалось, еще крепче прижимала к груди…
Именно в тот день что-то с Йоськиной головой произошло. Так-то здоровье у него железное, но вот голова… Каждый раз, услышав, что где-то плачет ребенок, он начинает бегать и выть, как бездомная собака в ночи. Злые городские мальчишки над ним измываются. Прознали они Йоськино слабое место и, едва заметив его в отдалении, сразу прикидываются, что плачут. Йоська убегает от них, они гонятся за ним — гонятся и дразнят: «Малахольный! Малахольный!» И так до тех пор, пока Йоська не останавливается беспомощно, не срывает с головы свою армейскую шапку и не начинает бить себя по лицу, кусать себе руки и орать благим матом: «Пика-пока! Пика-пока!» — ему одному известно, что это значит. Мальчишки покатываются со смеху, а Йоська орет еще громче и злее: «Пика-пока!» Вот почему его круглое лицо — вечно опухшее и избитое в кровь.
Где же они, два его бога? Куда смотрят и что видят?
Правда, случается, что христианский Бог дает ему о себе знать. Посреди города, рядом с собором, стоит колокольня, упирающаяся своим золоченым крестом в небо. Когда на колокольне начинают звонить на разные тона колокола, Йоська знает: это гойский Бог услышал наконец его «Пика-пока». Тогда обращается Йоська лицом к собору, падает, где бы ни стоял, на колени и принимается истово креститься. Мальчишки продолжают его дразнить, из разбитого носа сочится кровь и капает на землю — но Йоська уже ничего не слышит и не чувствует, кроме божественного колокольного звона…
Колокола звонят… Звонят… Заполняют своими звуками все вокруг, и постепенно эхом откликается в Йоське другой звон. Звуки доносятся к нему издалека, из-под горки, с того места, где сразу у дороги стоит неказистая кузница, наполовину уже вросшая в землю. Там трудится его отец, Гершко-коваль, лучший кузнец в местечке. Туда навстречу дружелюбному звону, бежит к отцу маленький Йоська с узелком в руке. Серебристая утренняя роса на траве щекочет его босые пятки — смех так и разбирает. И Йоська не сдерживается, он бежит и смеется. Его мелодичный голосок смешивается с веселым звоном из кузницы и уносится высоко-высоко, к голубому летнему небу. Будь у него пара крыльев, он бы мигом вознесся к той крошечной птичке, что черной точечкой зависла над его головой, и вместе с птичкой парил бы над широкой зеленой долиной, захлебываясь от радости… Нет, птичке придется чуточку подождать. Сперва Йоська должен отнести отцу узелок с едой. Мама ведь его предупредила, чтобы нигде не задерживался. Сама она сегодня занята с сестренкой… Да, у Йоськи теперь есть сестренка, ее зовут Маричкой. Сестренка пока еще совсем малютка, но Йоська ее все равно очень любит. Стоит позвать: «Маричка! Маричка!» — тянет к нему Маричка из колыбельки свои пухлые ручонки и смеется.
