Идти по берегу было опасно, поскольку представлялась прекрасная возможность стать мишенями для кого-то очень недружелюбного. Учитывая недавнюю ночную активность незнакомцев, это могло запросто произойти. Пришлось углубиться в тайгу.
Путь вначале лежал заброшенной лесной дорогой. Вступив в лес, трое «пешеходов» оказались зажатыми со всех сторон высоченными соснами, лиственницами, густыми мохнатыми елями и стройными березами, вперемешку с осиной. Летний воздух был свеж. Лесные ароматы перемешались — пахло хвоей, смолой, свежей листвой. Пересвистывались, разговаривали между собой птицы, перелетая с ветки на ветку. Мир был переполнен звуками.
По ходу движения Батяня негромко, но жестко «колол» Любинского. Отступая под напором майора и давлением обстоятельств, тот уже кое в чем признался. Так, секретарь сообщил, что узнал того странного мужика на берегу. Как и предполагал сержант, тот местным не был. Любинский рассказал, что незнакомец — человек из службы безопасности Коренева. Память у секретаря губернатора на лица была преотличной — работа особиста давала о себе знать.
— Зачем Кореневу все это? — наступал Лавров, стараясь понять, что же за дьявольская игра раскручивается на поле, где он сам вынужден не только находиться, но и действовать.
— Банкир, то есть Коренев, хочет свалить Пе-ресветова, вот и устроил катастрофу с вертолетом, который перемещал «хвосты» транзитом, — шаг за шагом сдавал позиции Любинский.
— Какой в этом смысл?
— Да очень простой — надеялся на то, что контейнер расколется. Ну, а что из этого последует, и ежу понятно: произойдет радиоактивное заражение местности. А тут уж Пересвето-ву конец. Еще бы — такое событие! Дальше все пошло бы как по маслу. Коренев постарался бы, чтобы информация разошлась по всему миру. Наверху быстро обозначат крайнего. И им бы стал, конечно же, губернатор Пересветов.
Батяня тяжело вздохнул, видя, что полной откровенности ждать от Любинского не следует. Объяснение секретаря выглядело, конечно, захватывающим и интересным, но не слишком-то вязалось с желанием Коренева вложиться в игровой бизнес в этом регионе. Но спорить майор не стал.
Движение по тайге продолжалось.
— Товарищ майор! — воскликнул шедший впереди Ломакин. — Да тут недавно кто-то побывал.
Батяня вышел на полянку и присел там, где уже находился сержант.
— Ну, что тут у тебя?
— Смотрите. — Лавров принял из рук сибиряка какие-то бумажки.
— Вот это да! — Обугленные стодолларовые купюры не могли не вызвать изумления даже у бывалого Батяни. — Хорошо начал жить народ! А говорят, что тяжело…
Майор рассмеялся, радуясь возможности немного разрядить и без того напряженную обстановку.
— А тебе, секретарь, не приходилось так костры разжигать? — с ехидным видом повернулся он к Любинскому. — Я-то ведь человек небогатый, а у тебя, наверное, возможностей побольше?
— Не приходилось, — тот явно не оценил юмора.
— Ну ладно, шутки шутками, а банкноты, как вы понимаете, и есть наилучший след нашего британского героя. Теперь начинаем присматриваться и прислушиваться ко всему с повышенным вниманием, — заключил майор. — Дингли где-то близко.
Он, словно охотничья собака, повел головой направо-налево.
— Давай-ка, сержант, пройдемся вокруг, поищем следы — теперь уже ног, — произнес он, — ты ведь у нас потомственный охотник. Не так ли?
— Так точно, товарищ майор! — бодро отозвался тот.
— Вот и отлично. Ну и я немножко в этом кумекаю. Так что ты в эту сторону, а я — сюда, — указал майор вправо.
Проведенная в тайге ночь была одной из самых худших в жизни Джеймса Дингли. Мало того, что, продираясь сквозь заросли в темноте, он ободрал в кровь лицо и руки, ухитрился поставить фонарь под глазом, так комары и мошки превратили его кожу в кровавое месиво. Всю ночь британец, прислушиваясь к звукам леса, вздрагивал при каждом шорохе. Едва задремав, он проснулся глубокой ночью от странных звуков. В лесу кто-то жалобно плакал, то громко всхлипывая, то вдруг заливался смехом.
— Мистика, да и только… — прошептал Дингли.
Прислушавшись, понял — это развлекалась сова: ночной хищник в полете совершенно бесшумен, а вот звуки, издаваемые им, заставляют цепенеть от страха обителей леса.
— Мерзость! — пробормотал выведенный из себя англичанин.
Лишь под утро на какой-то час он забылся тяжелым сном, да и то — его мучали кошмары. Едва начало светать, Дингли уже был на ногах. Прикусив губу и поскуливая, он переставлял стертые в кровь ноги, стремясь вырваться отсюда. Но впереди, по сторонам, была все та же бесконечная тайга.
Оказавшись на маленькой поляне, англичанин запрокинул голову. На розовеющем небе прямо на глазах загорались золотистым светом призрачные мазки перистых облаков. Белесый туман сонно поднимался и расползался над травой. Где-то позади уже начал рассыпать в предутреннем воздухе свою дробь дятел. Словно откликнувшись ему, вдалеке прокричала какая-то птица. Все радовалось новому дню, только один человек, бредущий сквозь чащу, испытывал недовольство.
