— Прощайте, мать вашу, — пробормотал он себе под нос.
Полиция с визгом сорвалась с места, засигналила мигалкой и скоро исчезла из вида.
— Кажись, пронесло, — вздохнул Иван и выпустил жену, которая тут же раскрыла рот и начала жадно глотать воздух.
— Ты чего? — удивился он.
— Я же чуть не задохнулась, идиот!
— А чё ж молчала?
— Да ты ж мне рот зажал!
— Ну, правильно, не будешь орать. Тут менты, а ты заладила одно и то же — мама! Мама!
— Мама! — словно эхо откликнулась Надежда и бросилась к усопшей.
— Так, короче! — приказал Александр. — Тётку в багажник и быстро рвём отсюда когти. Колян, давай.
Тот опять открыл багажник и с мученическим видом приблизился к телу.
— Хватай её. Наденька, отвалите пока. Отойдите в сторонку.
Роняя на асфальт слёзы, Надежда отвалила и со скорбным лицом стала наблюдать за вселением Степаниды Егоровны в новую квартиру.
— Постойте! — вдруг очнулась она и встревожено подбежала к бандитам. — А куда её сейчас?
Александр резко захлопнул крышку багажника и скомандовал:
— Все в машину. Наденька, не время сейчас разговоры разговаривать. Поверьте мне. Садитесь-ка лучше в машину, по дороге подумаем.
Александра взяла её под руку.
— Пошли, пошли, — сказала она. — Да, и прими мои самые искренние соболезнования.
— О-ой! — провыла та и шмыгнула носом.
Иван не смог сразу догадаться, что можно просто обойти машину и сесть в неё через другую дверь, он вновь полез через заднее окно.
— А как мы поедем? — спросил вдруг Колян.
К этому моменту все уже расселись по своим местам, забыв, однако, про одну существенную деталь.
— Что значит — как поедем? — не понял Александр.
— Ну…это, руля то нет.
— Не, ну я щас прям с ума сойду! — расстроился он. — В натуре, день какой-то несчастливый. Ну ты хоть как-нибудь присобачь его! За что я тебе деньги плачу, а?
— Ага.
Колян вышел из машины, притащил выброшенный было руль и начал устанавливать его на своё законное место.
— Мы здесь как на сцене, — буркнул Иван. — На нас сейчас уже, наверное, со всех окон пялятся. Я ещё удивляюсь, как это мы тут до сих пор зрителей не собрали?
— Чего удивляться? — возразил Александр. — Район глухой, дорога…так, не дорога, а переулок. Мы вот один раз, в таком же, почти глухом районе, два часа перестрелку вели, так ни одна собака носу не высунула.
— Попробуй высунь, — усмехнулся Иван. — Я бы тоже не высунул.
Надежда продолжала всхлипывать. Александра по-матерински гладила её по волосам, плечам, груди…, а она думала только о том, что позади неё, в тесном, неуютном багажнике лежит мама.
— Куда мы едем? — вновь раздался её вопрос.
— Не знаю пока, — задумчиво сказал Александр. — Колян, скоро?
— Всё уже.
— Поехали.
— Куда?
— На свалку.
— Вы что? — завопила Надежда. — Это же моя мама.
— Чёрт! — сплюнул бандит. — Ладно, давай на кладбище.
— Вы что?! Так же нельзя!
— Не, ну тебе, в натуре, всё не хорошо! — разозлился он. — Свалка не нравится, кладбище не нравится. Откуда столько предрассудков?
Мерседес взревел двигателем и рванул вперёд. Александру пришлось вцепиться в кресло, чтобы не вылететь на дорогу, поскольку его дверь осталась уже далеко позади.
— Ты пойми, — продолжил он свою теорию. — Всё равно ж ей теперь в земле лежать. Похороны, гроб, венки — это ж всё мишура и клоунизм.
— Что?
— Показуха, одним словом. Старушке-то уже всё равно.
— Но ведь обычай такой.
— А-а! — отмахнулся бандит. — Подумаешь — обычай. Мы живём в тяжёлое время — время перемен. Надо учиться жить по новому.
— Идиотизм! — выругалась Надежда, удивлённая тем, что все вокруг молчат и тем самым как бы поддерживают Александра.
— Ну почему же? — возразил Иван. — В словах Санька есть очень даже много смысла.
— Просто ты всегда ненавидел мою маму!
— Заметь, взаимно. Она же первая меня не стала любить.
— Слушайте, — вдруг улыбнулся Александр. — Предлагаю компромисс.
— Какой?
— Наденька, а что вы думаете насчёт кремации?
— Не знаю.
— Ты не бойся, отец Алексей её отпоёт и вообще всё сделает, как положено. А потом мы её и сожгём.
— Ма-ма!
— Вот и договорились. Колян, жми в церковь.
— Ага…
Психиатр Головкин весь день занимался аутотренингом. И чего только ни внушал он себе, пытаясь усыпить не на шутку разошедшуюся совесть. И то, что на самом-то деле ничего и не произошло, что Виктор Степанович вообще вымысел, выдумка и живёт только в его воображении. Что к взрыву он не имеет никакого отношения и всю последнюю неделю не переступал порога собственной квартиры. Но, несмотря на все его уговоры, совесть так и не заснула, а напротив, с каждой новой минутой заявляла о себе всё громче и настойчивей.
Головкин принял несколько таблеток успокоительного, потом бутылку водки, холодный душ, горячий душ, ещё полбутылки, но увы — ничего не помогало. Ему по-прежнему страсть как было жалко бедного Толоконного, страсть как было обидно за него. И ещё это распроклятое чувство вины, кто его только выдумал?
