Командир вперился в голосферы, лихорадочно подстраивая масштаб и глубину поля.
– А где он сам?
– Передайте мне управление вашим первичным сканером, командир.
Сухостой IV, разъяренно шипя, кивнул лейтенанту глазными стебельками. Вторая голосфера превратилась в узкий темный конус, развернутый основанием к потолку. На самом острие проекции мерцала Подачка, а близ нее крошечным скоплением переливались разноцветные искорки систем обороны. В основании конуса вспыхнула зловещая багряная точка.
– Вот он, боевой корабль «Время убивать». Он вышел из дрейфа почти одновременно со мной и, к сожалению, оказался быстроходней и маневренней. Вдобавок он из вежливости переслал мне копию сигнала, отправленного Культуре сразу же после нашей атаки. Разумеется, я вам ее предоставлю, за вычетом ядовитых колкостей в мой адрес. Спасибо, что разрешили воспользоваться своим командным центром. Передаю управление.
Конус снова превратился в сферу. Заключительное сообщение предателя уползло за край плоского экрана. Командующий и лейтенант переглянулись.
На дисплее снова возникли строки:
– Кстати, кому лучше связаться с Хамским высшим командованием – вам или мне? Нужно же им объяснить, что мы объявили войну Культуре.
Генар-Хофен проснулся с головной болью. На то, чтобы секретировать нужные болеутоляющие, потребовалось несколько долгих минут – похмельная мигрень мешала сосредоточиться. Он чувствовал себя ребенком, который в прилив устроился с совочком на берегу и пытается соорудить крепость из песка; волны размывали стены, копать приходилось все глубже, отбрасывать песок все выше. А когда вода стала просачиваться снизу, Генар-Хофен, не выдержав, вообще отключил восприятие боли – теперь пусть хоть костер под пятками разводят или пальцы дверью защемят. Поскольку шевелить головой было неблагоразумно, он покачал ею мысленно – надо же, какое тяжкое похмелье!
Попытка открыть один глаз ни к чему не привела. Другой глаз тоже не спешил взирать на мир. Ну и темень! Как под светонепроницаемым плащом или…
Генар-Хофен вздрогнул; веки разлепились, но в глазах тут же защипало, и слезы навернулись. Перед ним висел огромный голоэкран. Космос; звезды. Скосив глаза – головы было не повернуть, – Генар-Хофен увидел, что лежит в большом удобном кресле, из которого, однако, нечего было и думать выбраться. Откидная спинка, кожаная обивка, приятный запах… вот только запястья и щиколотки зачем-то приторочены к креслу широкими мягкими ремнями; такой же ремень пересекает туловище поперек. Генар-Хофен еще раз попытался повернуть голову и обнаружил, что она покоится в каком-то шлеме без лицевого щитка, судя по всему прикрепленном к изголовью кресла.
Он снова скосил глаза. Стена обита какой-то кожей и полированным деревом. На панели – или экране – какое-то абстрактное изображение. Нет, сообразил Генар-Хофен, не просто изображение, а знаменитая абстрактная картина. Потолок черный, освещение приглушенное. Перед глазами – только экран. На полу – ковровое покрытие. В целом все очень похоже на стандартный жилой модуль Культуры. Стояла глубокая тишина. Впрочем, само по себе это ничего не означало. Он перевел взгляд вправо.
В каюте – да, это, скорее всего, каюта в модуле на девять-двенадцать человек, неуверенно предположил Генар-Хофен, – обнаружились еще два кресла наподобие его собственного. В соседнем расположился объемистый, древний по виду автономник; плоская вершина корпуса упиралась в подголовник. Обычные дроны походили на чемодан, а этот автономник напомнил Генар-Хофену старомодные сани. Почему-то казалось, что дрон смотрит на экран. Его аурополе мигало, словно у автономника быстро менялось настроение; преобладали серый, коричневый и белый цвета.
Раздражение, недовольство и тревога. Не слишком обнадеживающее сочетание.
В кресле подальше полулежала красавица, неуловимо похожая на Даджейль Гэлиан. Нос меньше, глаза не того оттенка, волосы совсем другие. О фигуре судить было сложно, поскольку незнакомка была в стандартном для Культуры скафандре, зачем-то инкрустированном платиной или серебром и россыпями драгоценных камней, переливавшихся рубиновыми, изумрудными и алмазными искрами. На подлокотнике кресла покоился богато изукрашенный шлем. Девушку ремни не удерживали.
Сердитая гримаса не уродовала прекрасное лицо, а лишь придавала ему вызывающее выражение, хотя сама девушка добивалась несколько иного эффекта. Генар-Хофен на всякий случай изобразил смущенную улыбку и сказал:
– Привет.
Старомодный автономник, приподнявшись, чуть обернулся, словно оглядываясь, потом снова опустился в кресло, отключил аурополе и заявил:
– Безнадежно. Нас заперли. Никуда не выберешься.
Девушка в дальнем кресле, прищурив ярко-синие глаза, уставилась на Генар-Хофена и с леденящим презрением произнесла:
– Это ты во всем виноват, говнюк.
Генар-Хофен вздохнул, чувствуя, что опять впадает в беспамятство. Впрочем, ему было все равно. А вот девушка ему сразу понравилась, хотя он понятия не имел, кто она такая.
Все скрыла тьма.
