И действительно, на рассвете, то есть между шестью и семью часами утра, прибыл и построился на площади у тюрьмы военный отряд, который должен был препроводить Кереля на равнину Гренель и там расстрелять. Фиакр, в котором ему предстояло ехать на казнь, стоял у ворот, с распахнутой дверцей и откинутой подножкой.
Несчастный, как мы уже говорили, находился в канцелярии суда, зарешеченные окна которой выходили на улицу. Через эти окна он мог видеть приготовления к расстрелу, менее жуткие, несомненно, чем приготовления к казни на гильотине, но столь же пугающие.
Он видел, как к военному губернатору Парижа был спешно отправлен вестовой, чтобы получить приказ о казни; он видел, как заместитель начальник гарнизона, уже сидя в седле, ждал лишь возвращения вестового, чтобы взять на себя руководство казнью. Драгуны, которым предстояло сопровождать его, сидели в седлах, сохраняя строй, а их командир привязал уздечку своего коня прямо к решетке окна, из которого смотрел Керель.
Наконец, в девять утра, после того как он со страхом подсчитывал каждый удар башенных часов, отбивавших четверти, получасы и часы, до него донесся тот же шум кареты, какой он уже слышал около пяти утра.
Его тревожный взгляд остановился на двери; он напряженно прислушивался к звукам, доносившимся из коридора, и те же волнения, что терзали его утром, снова заставляли биться его сердце.
Реаль вошел с улыбкой на лице.
— О! — вскричал несчастный узник, падая к его коленям и прижимая их к своей груди. — Вы бы не улыбались, будь я приговорен к смерти!
— Я не обещал вам помилования, — сказал Реаль, — я обещал вам отсрочку, и я вам ее принес, однако даю вам слово сделать все возможное, чтобы спасти вас.
— Но тогда, — воскликнул узник, — если вы не хотите, чтобы я умер от страха, велите убрать отсюда этих драгун, фиакр, солдат. Они здесь по мою душу, и, пока они здесь, я не могу верить тому, что вы мне говорите.
Реаль позвал начальника тюрьмы.
— По приказу первого консула, — сказал он ему, — казнь откладывается. Отведите этого господина в одиночную камеру, а вечером перевезите его в Тампль.
Керель вздохнул полной грудью. Тампль был тюрьмой, где сидели подолгу, но менее опасной, чем эта. Короче, то, что его переводили туда, служило подтверждением слов Реаля. Вскоре узник увидел в окно, от которого не мог отвести взгляда, как на фиакре подняли подножку, закрыли дверцу, и он укатил; затем офицер отвязал свою лошадь, вскочил в седло и стал во главе отряда; но больше Керель уже ничего не видел.
От избытка радости он потерял сознание.
Врач, которого позвали, пустил ему кровь. Когда несчастный Керель пришел в себя, его перевели в одиночную камеру, а вечером, согласно полученному приказу, отвезли в Тампль.
Господин Реаль оставался рядом с узником во время его обморока, а когда тот очнулся, вновь обещал просить за него первого консула.
Странное обстоятельство навело полицию на след Троша. За два или три года до описываемых нами событий между контрабандистами, пытавшимися высадиться на берег, и таможенниками произошла стычка; стороны обменялись несколькими выстрелами, после чего на полуобгоревшем пыже, оставшемся на поле боя, удалось прочитать следующий адрес:
Ну а поскольку в Дьеппе все знали гражданина Троша и, следовательно, ни у кого не было сомнений, что это гражданин Трош употребил адресованное ему письмо для заряда своего ружья, именно это письмо и обратило на Троша внимание правительства.
Так вот, дней за пять или шесть перед тем из Дьеппа привезли гражданина Троша, хитрого нормандца лет сорока пяти — пятидесяти, которому устроили очную ставку с Керелем и который, видя, что Керель не хочет его узнавать, в свой черед заявил, что знать его не знает; но, несмотря на это запирательство, гражданина Троша посадили под замок.
Однако оставался еще сын Троша, здоровенный и простодушный парень лет девятнадцати — двадцати, разбиравшийся в контрабанде значительно лучше, чем в часовом деле. Привезенный в Париж и доставленный к Савари, состоявшему на дежурстве у первого консула, Никола Трош, как только ему сказали, что его отец во всем сознался, сделал вид, будто поверил этому, и стал давать показания.
Этими показаниями он не выставлял себя в особо неблаговидном свете. Да, он получал сообщения о том, что контрабандисты просят помочь с высадкой на берег, и подавал им условный сигнал. Если море было спокойным, он помогал им; если штормило, ждал прояснения погоды; по мере того как они поочередно взбирались на кромку берегового откоса, он подавал им руку, а затем, по его словам, передавал их одному из своих друзей и, получив за свою помощь по три франка с каждого, никогда более ничего о них не слышал.
