Дэвид, до которого постоянно доходили слухи о восторженной реакции благородных дам Гоалпара, впечатленных приемами, организуемыми Энн, обожал возвращаться домой. После долгих дней в пыли и удушающей жаре во время его поездок по территории штата, после экстремально сложных ситуаций, в которых ему приходилось мобилизовать все свое хладнокровие и такт, дабы утихомирить необъяснимую неприязнь и не дать разгореться конфликту, который мог, без всякой на то логической причины покончить с существованием какой-нибудь небольшой этнической общины; после испытанного им ужаса, который охватывал его, когда ему приходилось наказывать рабской каторгой на угольных рудниках уличенного в грабеже осужденного, чьи жена и дети валялись у его ног, моля о пощаде, а он никак не мог и не должен был себе этого позволить; после нескольких жутких дней и ночей преследования леопарда, терроризировавшего маленькую деревушку, после сна под открытым небом с нагревшимся от близкого огня камнем вместо подушки, на голой песчаной земле и в компании с невидимыми змеями, огибавшими очерченный по контуру костровища круг – после всей этой усталости, грязи, пота, страха и горьких раздумий, игр со смертью, своей и чужой – он, наконец, мог дать волю своим страхам, сомнениям и загнанным глубоко внутрь нежности и желаниям, возвращаясь в свой дом. Здесь он мог снова властвовать его тенями, музыкой, запахами и ждавшей его все это время богиней с пышными светлыми волосами, изумрудными глазами и исполненной томления грудью. После принятой ванны он обычно выпивал на веранде свой джин-тоник и потом шел в столовую с полуоткрытыми деревянными жалюзи, пропускавшими внутрь ночную прохладу, аромат садовых цветов и пение птиц. Он – одетый в белый смокинг, как и полагается английскому чиновнику и джентльмену за ужином, в какой бы точке Раджа он ни находился, она – в длинном платье с глубоким, на грани допустимого приличиями, декольте, с блестящими в свете свечей глазами, точно у того самого леопарда, выжидающего в ночи свою жертву.
У него было все, о чем он только мечтал. И даже гораздо больше, чем он когда-либо мог себе представить. Вокруг него простиралась огромная территория Ассама и Северо-восточной Бенгалии с тридцатью миллионами душ, которыми он управлял и для которых был прямым представителем императора Эдуарда VII, а стало быть, и живым воплощением компетентности, справедливости и правосудия. Ему было суждено воплощать собственным практическим опытом правильность изречения Киплинга, который когда-то сказал, что задача управлять Индией каким-то неведомым замыслом Провидения была передана в руки представителей английской расы. И помимо этой возложенной на него гигантской задачи, этой увлекательной политической авантюры, к нему еще относились здесь, как к принцу, с дворцом, ожидавшим его после службы или по окончании его поездок, а также с настоящей принцессой, томящейся на верандах этого самого дворца, в его свежих, затененных интерьерах либо под чистейшими хлопковыми простынями их супружеского ложа.
Было, однако же, довольно сомнительным и спорным, что Провидение выбрало именно англичан для того, чтобы управлять судьбами Индии. Ведь первыми пришли сюда португальцы, за ними, еще до англичан, были французы. Бомбей, ворота Индии для англичан, стал английским только потому, что он был подарен им Португалией в качестве приданого за Катариной Брагансской[63], вышедшей замуж за Карла II. К тому времени английская Корона официально находилась на территории своего вице-королевства всего лишь несколько десятилетий, привлеченная процветавшей здесь торговлей чаем. Сомнительным был и тот факт, что значительную часть направленных в Индию англичан, прибывавших сюда в качестве военных или сотрудников Гражданской администрации, находились на этой земле по воле Провидения, якобы призвавшего их ответить делом на сей чрезмерный вызов.
