Луиш-Бернарду оценил расстояние, разделявшее его и дверь в спальню. Метров десять. Он сделал три шага вперед, и в это время снова услышал стон. Эта была Энн, определенно, и даже… нет, нет, этого не может быть… Но, когда он перестал двигаться, сердце его вдруг рванулось и забилось галопом: теперь в унисон стонам Энн звучали другие, глухие и сильные стоны – мужчины. Энн занималась любовью! Да, конечно, он хорошо их знал, эти стоны, которые она адресовала ему и именно так, как он это сейчас слышал, и тогда он думал, или хотел думать, что только ему она так отдает себя. Оказывается, нет: Дэвид по какой-то причине вернулся с рыбалки еще ночью и сразу же лег к ней в постель, где она приняла его и отдалась ему. И вот он здесь стоит, законченный глупец, словно вор, вломившийся в дом, вор с открытым и наивным сердцем, который пришел сюда протянуть руку его хозяйке, предлагая ей освободиться наконец от ее мужа и бежать с ним, дабы они стали счастливыми на веки вечные! У него в голове вдруг всплыла фраза, которую как-то произнесла Мария-Аугушта: «Англичанка позабавилась с вами, а теперь вернулась к мужу. История эта стара как мир!» Глупый, наивный, тысячу раз идиот! Наконец-то он понял, почему она так и не могла решиться, почему все время пряталась за этой игрой в слова, которые казались ему такими глубокими и тонкими: «Я могу оставить его, но не могу бросить». Теперь ему стало понятным спокойствие и уверенность, которые несмотря ни на какие ожидания, всегда проявлял Дэвид: он знал, что в конце концов однозначно победителем будет он. Какими бы романтическими и страстными ни казались мечты этой женщины, стоило ему вернуться на берег раньше времени, зайти в ее спальню, быть может, даже не смыв с себя запах соли и акульей крови, разбудить ее – и вот она уже стонет в его объятьях. И сколько же раз все происходило именно так, как сейчас, в то самое время, когда он представлял себе, как она страдает без него, как невыносимо долго тянется ее ночь в тяжелых, болезненных разговорах с мужем, когда она вежливо, но твердо отвечает ему отказом на его сексуальные притязания? Кто же теперь знает, как часто сразу после телесной близости с ним она бывала так же близка с Дэвидом?
Луиш-Бернарду прислонился к стене, будучи не в состоянии твердо стоять на ногах. На этом история заканчивалась, причем самым гнусным и абсурдным образом: эту ночь Энн проводит с мужем, слившись в страстных объятиях, а завтра она и он, Луиш-Бернарду, будут заключены под стражу за адюльтер. Насколько же это жалкий, провальный и бессмысленный конец его миссии на Сан-Томе́! Кому теперь можно будет рассказать, что произошло на самом деле? Кто ему поверит? Кто сможет выслушать его до конца, не умерев со смеху? Луиш-Бернарду вдруг захотел убежать отсюда, оказаться прямо сейчас дома, залезть в ванну и, не зажигая света, смыть с себя всю эту грязь и ложь. Он уже собрался уходить, когда отчетливо услышал ее голос, тот самый голос самки во время соития, который уничтожил его, который заставил его спутать тело и душу, похоть и страсть:
–
Это уже было выше его сил. Ревность нерациональна, она подпитывается собственными страданиями и насыщается и успокаивается, наверное, лишь когда все самое худшее, что рисовало до сих пор воображение, становится реальным, четким и видимым. Ревность – это болезненное сомнение, растущее, словно раковая опухоль. Только уверенность в том, что для сомнений места уже не осталось, может излечить эту гнетущую тоску, эту грязную гнойную рану, с которой приходится жить в постоянных поисках свидетельств измены. Чем более шокирующими и очевидными являются доказательства того, что нас предали, тем больше нашей ревности воздается, тем более мы тешим ее, оделяем вниманием и даже уважением. Поэтому через пару мгновений, пройдя оставшиеся шаги до окна, чтобы можно было заглянуть в комнату через занавеску, Луиш-Бернарду приблизился таким образом, шаг за шагом, и к своей собственной судьбе.
Энн лежала в своей кровати на спине, полностью голая, волосы ее лежали растрепанными на подушке, лицо было слегка раскрасневшимся, глаза закрыты. Во рту она держала свой собственный палец, ее фантастическая грудь была поднята и нацелена вверх, ноги были широко раздвинуты, одна свисала с кровати вниз. Она тихо стонала, а тело ее возбужденно отвечало на каждое его проникновение. Он сидел у Энн между ног, просунув свои ноги под нее, его стройная спина блестела каплями пота, яростно проталкивая плоть в ее лоно. Однако ни спина его не была белой, ни волосы – светлыми. Мужчина, занимавшийся любовью с Энн, не являлся ни шотландцем, ни ее мужем. Это был негр из Анголы и звали его Габриэл, тот самый, которого они вместе с Дэвидом спасли от верной смерти на острове При́нсипи.
