Некоторое время спустя, следуя тем же прогулочным шагом, лошадь доставила его до пляжа Микондо́. Луиш-Бернарду спешился. Решив не привязывать лошадь к дереву, он отпустил ее здесь же, в пальмовой роще. Издалека послышались чьи-то голоса, и, к своему удивлению, Луиш-Бернарду понял, что на пляже он не один. Внизу, рядом с бьющимися о берег волнами двое мужчин, белый и черный, нагружали тяжелыми на вид вещами небольшой парусник, пришвартованный к берегу при помощи закопанного в песок якоря. Белый, не перестававший напряженно работать поблизости от шлюпки, был похож на Дэвида. Губернатор напряг зрение, чтобы получше его рассмотреть, когда тот сам окликнул его и широким жестом позвал подойти ближе. Продвигаясь вперед по песку, покрытому опавшими сухими пальмовыми ветками и кокосами, скоро он окончательно убедился, что тот, кого он увидел сверху, на самом деле был Дэвид. Подойдя, Луиш-Бернарду протянул ему руку, и тот поприветствовал его ответным рукопожатием. «А ведь я и вправду люблю Дэвида, – подумалось ему вдруг. – Мы могли стать лучшими в мире друзьями, если бы только я не испортил это и все остальное из-за Энн».
Лицо Дэвида было чуть подгоревшим от солнца, глаза блестели каким-то странным счастьем и решимостью. В жестах и распоряжениях, которые он отдавал сопровождавшему его черному работнику, ощущалась какая-то детская радость. На нем были толстые фланелевые брюки, заправленные в высокие брезентовые сапоги и старая, в соляных разводах рубаха. Рядом, у его ног на песке, лежала прорезиненная ветровка, напоминая о Шотландии, откуда он был родом.
– Что ты тут делаешь, Дэвид?
– На рыбалку собираюсь, как видишь. На всю ночь, вместе с Нвамой. Он из Намибии, с побережья в районе пустыни Моса́медеш. И в рыбной ловле он разбирается, пожалуй, лучше всех на этом острове.
– Уже отчаливаете?
– Да. Пройдем вперед под парусом, саженей сто. Там встанем на якорь, зажжем фонари, поужинаем из того, что прихватили с собой вон в той корзине, а потом – рыбачить, в ночь и до рассвета: барракуда, черный окунь, черепаха и, может быть, парочка акул. Последнее время – это мое любимое занятие.
Наверное, уже в тысячный раз Луиш-Бернарду взглянул на друга с восхищением. Ему почему-то вспомнилась фраза: «не знаю, насколько адекватным здесь и сейчас является слово “друг”»… – Да нет, очень точное слово. Друг – это тот, чье присутствие тебе приятно, кем ты восхищаешься, у кого учишься. Луиша-Бернарду восхищало в Дэвиде всё: его умение использовать себе во благо любую ситуацию, то удовольствие, с которым он проживает эту жизнь и все, что с ним происходит, спокойствие и решимость, с которыми он принимает удары судьбы и противостоит им, простота и прямолинейность его морали и поведения, отсутствие у него всяческих переживаний по поводу того, что всё в жизни преходяще. Поскольку ему вообще не было знакомо понятие потерянного времени; каждый день жизни был для него даром свыше, который не могут омрачить никакие огорчения или неудачи. В Индии он охотился на тигров, здесь, на Сан-Томе́ он ловил барракуд и акул. Будучи губернатором Ассама и отвечая за тридцать миллионов человеческих душ, он работал день и ночь, без перерывов и отдыха. А в качестве консула на Сан-Томе́, в этой смертельно тоскливой атмосфере, он лишь ограничивался тем, что подробно и безупречно исполнял свои обязанности. На войне он воевал, за игральным столом – играл, до конца, даже несчастливого, если это было необходимо. Сейчас, тем не менее, – Дэвид этого не знал – судьба его находилась как раз в руках Луиша-Бернарду. И не существует на свете такого развлечения или занятия, которое помогло бы ему пережить грозящее бесчестие: наблюдать, как его собственную жену волокут по улицам Сан-Томе́ и потом сажают в тюрьму – за адюльтер, супружескую измену, за пребывание в роли «содержанки», как оскорбительно определяет это закон. Обязан ли он как друг хотя бы рассказать ему о том, что за условия были ему предложены? Или, наоборот, он должен оградить его на время от этого оскорбительного выпада и позволить прежде провести ночь на рыбалке, чтобы потом вернуться на следующий день и почувствовать себя как никогда ранее в жизни униженным и беззащитным?
– Дэвид, я могу тебя спросить о том, что, может быть, сейчас и не очень к месту?
– Конечно, спрашивай!
– Ты отправил отчет в Лондон с цифрами касательно репатриации?
Дэвид посмотрел на друга и подумал, что знает, о чем тот думает. Это было последней просьбой о помощи.
– Нет, еще не отправлял. Ждал, как все пройдет. Завтра отправлю.
– И что ты напишешь?
– Ну, Луиш. А чего ты от меня ожидаешь? – То, что видел я, что видел ты сам, то, что было на самом деле. Сегодня я был на пристани. На борт поднялось восемь человек, включая самих рабочих, их жен и детей.
– Ты что, там был? Я тебя не видел.
– Зато я тебя видел… Видел, как ты ругался с этим марионеточным куратором. Думаю, ты и сам уже понимаешь, что с такими типами уже ничего не поделаешь: у них было достаточно времени, чтобы выбрать, и они выбрали, – какая кровать для них помягче.
