Оставалось лишь уповать, что какая-нибудь несчастная случайность не испортит им всю игру – что никто не споткнется, не зашумит не вовремя, не выдаст себя блеском клинка во тьме. На войне самые что ни на есть лучшие замыслы могут прахом пойти из-за какого-нибудь пустяка.
–
– Вперед, – отдал приказ Руй Диас.
Колонна двинулась дальше, во тьму.
Насквозь мокрые от пояса до ступней, они лезли вверх по склону, стараясь не слишком хлюпать сапогами, оглаживая лошадей и зажимая им морды, чтобы не заржали ненароком. Руй Диас вел подсчет, одного за другим пропуская мимо себя своих людей, каждый из которых вел под уздцы коня, – в скудном свете луны и звезд двигались эти безмолвные тени, овеивая его запахами волглой грязной одежды, мокрой кожи, пота, земли.
– Вон там собери их.
Короткими сухими приказами, отданными вполголоса, Диего Ордоньес увел людей и лошадей в темноту, под защиту указанного Барбуэсом перелеска, темным пятном расползшегося между ними и неприятельским лагерем. Впереди, шагах в двадцати, еще догорал костерок – тех, кто грелся у него, уже перебили, и в его слабом свете виднелись кастильцы, дружно справлявшие малую нужду перед тем, как сесть в седла. Не приведи бог с полным мочевым пузырем подвернуться под удар копья.
Руй Диас тоже задрал полы и неторопливо помочился. Потом направился к скалам, откуда навстречу ему тенью метнулся Барбуэс.
– Все в порядке, Сиди, – шепнул он.
Руй Диас посмотрел на костер. Вокруг никого не было.
– А часовые?
– Зарезали. Трое их было…
– Мы не слышали ни звука.
На почти неразличимом в темноте лице арагонца сверкнула белозубая улыбка.
– Не успели они звук издать, – сказал он. – Слишком быстро все прошло.
Руй Диас показал на силуэты людей и лошадей в отдалении:
– Возьмите своих коней – и в строй.
– Слушаю.
Подошел за распоряжениями Диего Ордоньес:
– Все готово.
– По коням.
Дважды обмотав повод вокруг запястья, он взялся за луку седла, вдел левую ногу в стремя и перекинул тело в седло. Конь, обрадовавшись знакомой тяжести, мотнул головой – мягко, учтиво. Теплые бока его вскоре согрели задубевшие в холодной воде ноги всадника. И тот, приложив шенкеля, без помощи шпор направил коня вперед.
В этот миг издали, с восточного берега и из-за неприятельского лагеря, долетел многоголосый крик, прорезаемый звуками рога и пеньем труб.
– Поспели вовремя, – услышал Руй Диас спокойный голос Ордоньеса.
Да, Якуб аль-Хатиб появился точно в срок и в назначенном месте. Руй Диас приподнялся на стременах, чтобы лучше видеть. За перелеском в слабом лунном свете угадывались ряды парусиновых походных палаток. Горели костры – они могут пригодиться, когда надо будет поджечь лагерь.
Он снова взглянул на луну, обводившую серебристым контуром все впадины и возвышения на местности. Руй Диас читал пейзаж, будто книгу, прикидывая, что в неизбежно-близком бою сыграет на руку ему, а что – противнику. Гладь равнины, лишенной естественных препятствий, поможет быстро перевести коней в галоп для атаки, а потом облегчит отход. Так, по крайней мере, представлялось ему это сейчас.
– Мы готовы, – снова раздался за спиной голос Ордоньеса.
Руй Диас снова опустился в седло. Облизнул пересохшие губы. Потом перекрестился и четырежды глубоко вздохнул. И уже в полный голос сказал:
– За мной!
Он снова стиснул бока Сенсеньо, направил его вперед, огибая скалу. Позади застучали копыта, и вскоре вслед за этим слитным, нарастающим с каждым мигом гулом раздался глуховатый шорох – это выскользнули из ножен мечи. Выхватил свой и Руй Диас, опер о плечо пять пядей широкого стального клинка, чтобы раньше времени не напрягать руку. Пришло время напугать и ошеломить врага, не знающего, сколько человек напали на него нынче ночью – тридцать или три тысячи.
Руй Диас снова сделал глубокий вдох, постарался выбросить из головы все, что не имело отношения к происходящему. Мельком подумал о дочерях и жене, прежде чем полностью отогнать эти мысли, а потом – на что похожи врата рая или ада, у которых сегодня ночью он может оказаться со своим скудным солдатским скарбом. Потом позабыл и об этом тоже: для него исчезло все, и остались только ночная тьма вокруг, озаряемая далекими кострами, нетерпеливое биение крови на лошадиной холке, напряженные ноги, пальцы, крепко обхватившие обтянутую кожей рукоять меча, железные шпоры, касающиеся боков Сенсеньо. Исчезло, в сущности, все, кроме войны, которая и составляла суть его жизни.
– Сантьяго! – выкрикнул он во всю мочь. – Сантьяго, Сарагоса и Кастилия!
Заржал конь, почувствовав уколы шпор, Фелес Гормас затрубил в рог, и тридцать всадников понеслись на врага.
Не замедляя аллюр, он рубил без устали. Нынешняя ночь – не для пощады.
Сталь со звоном и шипеньем въедалась в плоть бегущих в беспорядке и мечущихся между палатками и фашинами.
