– Теперь-то ты понимаешь? – едва слышно спросила я.
– Понимаю, что тот ад, что вы устроили этим ублюдкам, был справедлив. И может я много и не понял в этих… Воспоминаниях? Но я еще больше уверился, что как бы над тобой не издевалась жизнь, как бы тебя не мучали, ты встаешь, чтобы напомнить им, что с Сиреной Карлайт такое не пройдет.
– Ты не ненавидишь меня?
– За что я должен тебя ненавидеть? – удивленно развел руками Трейс.
– Я буквально воплощение всего, с чем ты борешься всю жизнь. Из-за меня вы все пострадали, особенно Дони и… И нет! – я успела перебить его. – Не смей меня оправдывать! Это нельзя оправдать.
Я коснулась шеи, где желтели остатки синяков и на секунду подумала, что забыла, как дышать. Я позволила делать с собой
Всплывшие отвратительные сцены заставили меня содрогнуться.
– Я думала, что если спасу ее, то все это будет оправдано, – я медленно повернулась к Трейсу. – Я заплатила эту цену, надеясь, что этого хватит, чтобы она выжила. Но теперь все это просто… Ничего не стоит. Я позволила растоптать свою душу, чтобы получить слабость матери, которая просто плюнула мне в лицо. Эта боль – это не скорбь по ней. Только отчасти. Это боль осознания, того, чем я являюсь теперь. И признаюсь честно. Я ненавижу и ее, и себя, и даже не представляю кого из нас сильнее.
– Сирена, позволь помочь…
– Найди моего отца. Сейчас ты можешь помочь только этим.
***
Оказалось, что мой отец все это время прятался на Бродвее, живя в небольшой квартирке над театром. Через окно я увидела светло-зелененький диван с кофейным столиком напротив телевизора, по бокам которого стояли книжные полки.
Мой отец, вечно одетый с иголочки, сидел в мятой льняной рубашке и свободных штанах, обхватив лохматую голову руками. Окно было не заперто, поэтому я довольно легко попала внутрь, и он, словно почувствовав мое бесшумное появление резко обернулся.
Залегшие крупные морщины и синяки под глазами, говорили о том, что он давно не спал, и похоже… Плакал?
– Значит это правда? – сипло спросил он, подмечая мой ничуть не лучший внешний вид.
– Кто тебе сказал? – снимая нанокостюм прищурилась я.
Он смеет по ней плакать? Он, погубивший ее жизнь? Заставивший разрываться между семьей и работой? Предатель, игнорирующий меня всю жизнь, по совместительству бог хрен знает чего?
Он показал мне свою ладонь, на которой была белая руна. Точно такую же я заметила на ладони мамы, когда…
– Она была моей парой, – снова посмотрев на ладонь безжизненно ответил он.
– Женой, – недовольно поправила я.
– У атлусов все немного по-другому. Мы выбираем свою эйнту один раз на всю жизнь, – посмотрев на мое открытое предплечье с татуировкой сказал он.
– О, ну, конечно. У расы, о которой я узнавала случайно у кого угодно, но не у отца, из-за которого теперь обязана выглядеть как страшилище.
– Твои крылья – это гордость, – насупился он, подняв подбородок. – И огромная честь.
Я закатила глаза и усмехнулась. На что я надеялась, придя сюда? Отрадно видеть, что он страдает, и что, судя по всему, маму он любил… Но это дерьмо в таком тоне я слушать не собираюсь.
– Ладно, было приятно повидаться, – махнув хвостом, я пошла к окну.
– Стой. Ты ведь пришла за ответами? И твой агвер вряд ли тебе даст их.
– Значит спрошу у атлусов и Аут, – прижала уши я, смотря в окно.
– А как ты их найдешь?
– Аут сказала начать с пепелища старого мира и, не надо быть гением, чтобы понять, что ответы в старой квартире. В дневниках мамы… – я захлебнулась словами, вспоминая карты, которые когда-то там нашла.
– Да, только эта старая кошелка никогда не отвечает на вопросы прямо, не так ли? Да и как ты думаешь, в городе богов кто-то знает про некую смертную по имени Андреа Карлайт?
Злобно сверкнув глазами, я развернулась. Отвратительно, что, когда нам больно мы делаем больно и другим тоже. Я хотела чего угодно, но не быть похожим на него…
– Я хочу знать правду, – резко ответила я.
– Атлусы не умеют врать, Лилия.
– Я живое доказательство обратного. Как и ты, кстати.
– За это меня и изгнали, – пожал плечами он, садясь на диван, и жестом приглашая сесть напротив. – Но мы с тобой немного от них отличаемся.
– Тем, что отчасти люди? – предположила я, оставшись стоять.
– Ты – да. Но не я. Моя проблема была в моем таланте. Богу театра на роду написано быть лжецом и примерять маски. И ты, к сожалению, переняла это и довела мое искусство до идеала.
Рениш сказал, что мой отец отличный театрал… Вот же жук. Он уже тогда знал…
А ну да, где еще мог поселиться бог театра, как не на Бродвее.