Чем больше я узнавал, тем сильнее чувствовал тяжесть истории дома, давящую на меня. Я осознал, что стал новым хранителем его секретов. Дом принял меня в свои объятия, связав мою судьбу с судьбами тех, кто жил здесь до меня. Я стал частью этого живого, дышащего существа, этой машины смысла, застрявшей между мирами.
Теперь я живу в этом доме, как жил и тогда, несколько жизней назад, когда впервые переступил его порог. Время больше не имеет значения, дни сливаются в бесконечное настоящее. Я стал частью его истории, его духом, связанным с вечностью. И я знаю, что никогда не смогу уйти, потому что дом, этот узел времени и пространства, не отпускает тех, кого однажды принял.
Тот мой приезд стал последним, потому что я нашел здесь не просто место для жизни, но и пристанище. И теперь, когда дни проходят как мгновения, я понимаю, что Иерусалим – это не просто город. Это место, где венчаются прошлое и будущее, где живут и переплетаются судьбы, где речения прошлого и будущего никогда не покидают нас – своих духов.
А эту главку назовем «Райх». Было время, когда всем дырам Москвы я предпочитал бар «Хемингуэй» напротив кинотеатра «Новороссийск». Кто жил в то время, помнит это примечательное место. А кто не помнит, тот не жил.
В этом баре можно было надраться «пина коладой», хотя никакого отношения к Хемингуэю это пойло не имело. Мы называли его «блевонтина».
Обретался я тогда в сквоте на Цветном. Это был клоповник в общежитии МВД. В конце девятнадцатого века здесь размещалась гостиница, а теперь дом подлежал капитальному ремонту, так что жильцы оказались выселены.
Народ в сквоте был разный. «Наркомов» хватало. Иных выносили от передоза. Появлялся там и Летов, а в комнате напротив нашей обитал бешеный художник Беня, обклеивавший коридор своими коллажами. Коридор был такой длинный, что изгибался в перспективе вниз и вправо, следуя за просевшим за столетие фундаментом.
В «Хемингуэй» я заявлялся в сумерках. Я и сейчас обожаю московские закаты, а тогда каждый день выходил на «Боровицкой», перелезал через строительные щиты и пробирался в разрушенный реставрацией Пашков дом. Опасаясь сторожей с собаками, я вскарабкивался на антресоли, а оттуда потихоньку вылезал на купол. С макушки этого холма открывался лучший вид на закат над нашим таинственным городом. Огненные облака затапливали излучину реки, кирпичное барокко Замоскворечья, скаты крыш и карнизы, пыльные окна впитывали солнечные лучи, и город представал словно в царском облачении.
В тот вечер я познакомился с девушкой, которую оставил кавалер. Сначала они о чем-то долго говорили, сидя за стойкой. Пили водку. Я рассматривал его мокасины, прислушивался к изысканному запаху мужского парфюма. Как вдруг она говорит:
– Пошел вон, Сережа. Читай по губам: «Пошел вон».
Оставшись одна, девушка – хрупкая, в шелковой тесной блузке, с золотыми часиками на запястье, – заказала «пина коладу» и пересела на освободившийся стул.
В «Хемингуэе» народ куролесил чуть не до рассвета. Но мы ушли раньше и быстрым шагом добрались до Цветного.
Утром, широко раскрыв глаза, она в ужасе разглядывала мой закуток, пока я на спиртовке варил кофе.
Накануне я узнал, что она окончила иняз, свободно читала Маркеса, зарабатывала синхронным переводом и планировала с торговым атташе Сережей перебраться в Аргентину. Она еще раз оглядела мое бедное жилище, посмотрела себе на руку и тихо, с ненавистью, произнесла:
– Где часы?
– Какие часы?
– Ночью я сняла часы и положила их в темноте куда-то.
В комнате из мебели имелись только этажерка и кресло, в которое я брезговал садиться.
Часы нашлись на этажерке.
– А я думала, с ворьем связалась.
– Фамильные? – спросил я.
– Фамильные. Зинаиду Райх знаешь?
Больше я никогда не видел ту девушку. Она так и не узнала, что Зинаида Райх и Карл Мейерхольд были не просто именами из учебников – они реально существовали в моей жизни. Дом-музей в Балашихе, где мы проводили вечера на крыльце, был больше чем местом встреч: он стал для нас символом. Мы – друзья, молодые и жаждущие открытий, – погружались в атмосферу, где романтика прошлого переплеталась с нашими мечтами и поисками смысла. Для нас это место стало легендой, окруженной ореолом трагедии, живой историей драматических судеб.
Среди нас был мой друг Д., правнук Есенина, который как раз и владел ключами от дачи Мейерхольда и Райх. Он был особенным, словно не он наследовал известное имя, а имя требовало от него быть другим, выше, ярче. Эта наследственность, будто обремененная значимостью, требовала не просто жизни, а жизни, полной парадоксов и внутренней борьбы. Д. старался доказать себе и миру, что способен нести это бремя истории, но чем дальше он продвигался, тем тяжелее оно становилось.
