У той отчасти балалаечной конторы имелся в Питере филиал. По долгу службы я часто общался с его сотрудниками, координируя доставку грузов. Разумеется, чаще всего мне приходилось разговаривать с секретаршами. Их было две. Ту, что обладала звонким вежливым голосом, звали Алла. Через некоторое время мы с ней стали болтать на отвлеченные темы и договорились, что я приеду в Питер познакомиться. Алла жила в новостройке близ Смоленского кладбища. Стоял декабрь, наполненный тьмой и морозной влажностью, пронизывающей все тело до последней клеточки. Смеркалось сразу после обеда, и едва проступившие к полудню кресты за кладбищенской оградой снова погружались во тьму. Мы с Аллой отправились в джазовый клуб, где выступал диксиленд Давида Голощекина, и потом увлеченно обнимались в какой-то подворотне, в которой, возможно, Акакий Акакиевич когда-то лишился шинели. Одет я был не по погоде – на мне был тренч
Я встречал ее у вагона, с Ленинградского вокзала мы отправились в Бибирево на такси. Усевшись на заднее сиденье, мы едва сдерживали себя, чтобы не показаться дикарями водителю. И вот мы ворвались в квартиру. Нижним бельем Аллы оказался какой-то новомодный кружевной комбинезон, и, судя по всему, она хотела, чтобы я овладел ею стоя. Но я подхватил ее на тахту и медленно раздел. И тут увидел, что у нее нет одной груди и большой шрам рассекает левую часть ее сломленной грудной клетки. Я опешил, но виду не показал. Так случилось со мной наслаждение барочным телом и поразительное впечатление – усекновенная грудь.
Барочное тело – наслаждение особенное: «никогда еще тело не было так изогнуто своей душой», – писал Рильке о работе Родена «Муза», о скульптуре, изображающей прекрасную девушку-калеку.
На следующее утро я проснулся с чувством неопределенности. Алла, еще спящая рядом, выглядела спокойной, но в ее лице читалась усталость. Я сидел на краю тахты, размышляя о случившемся. Мысли путались, но одно было ясно: за ночь она стала мне ближе. Вспоминались ее прикосновения, ее смелость. Это не просто привлекло меня – это задело что-то внутри. Все эти бессмысленные дни, крабовые палочки, планы вернуться в Калифорнию – все казалось пустым на фоне ее истории, ее шрама. Мы не говорили об этом. И не было нужды. Все и так было понятно.
После завтрака, состоящего из кислого кофе
На следующий день все сошло на круги своя. Работа, Левобережная, дальнобойщики, сорокафутовые контейнеры, пятнадцатидюймовые мониторы. Вроде бы ничего не изменилось, но я был уже не тот. Мысль об Алле сидела в голове, мешая сосредоточиться. Я решил ничего не форсировать, но понимал, что эти встречи будут продолжаться.
Так и вышло. Она приехала через неделю. Я встретил ее у метро, вручил букет белых лилий. Мы снова поехали в Бибирево, где провели вечер, почти не касаясь того, что произошло в первую ночь. Мы болтали о жизни, о работе, о сотрудниках, о Ленинграде.
Эти встречи стали частью моей жизни. Бибирево, казавшееся мне раньше краем света, пропастью, стало местом, где я мог быть собой. Каждый раз, возвращаясь домой, я мысленно ждал Аллу. Это было странное чувство, не похожее на привычные амбиции и планы.
Однажды, в очередной приезд, сидя на кухне с бокалом вина, Алла сказала: «Жизнь не всегда дает то, что мы хотим, но дает то, что нужно». Я задумался. Может, в этих простых словах и был ответ на мои вопросы. Не в достижениях, не в Калифорнии, а в чем-то более простом и важном. Но эта простота оказалась особой. Получилось так, что я ищу ее всю жизнь.
Назовем эту главку «Письмо Москва». Невыдуманные города строятся не по плану, а согласно рельефу: подобно тому как пчелы осваивают остов павшего животного, желательно крупного, например льва: тазовая и черепная кости содержат просторные сводчатые поверхности, чтоб укрыться от дождя, – и удобные отверстия-летки: пасть, глаза и уши. Пролетное пространство ребер преодолимо с помощью подвесных смычек, которые прямокрылые возводят, пользуясь вощиной еще виртуозней, чем человек – асфальтом и бетоном. Так, например, оказалась преодолима лесистая пустошь между Пресненским валом и Грузинами – перемычками сначала безымянных тупиков, затем поименованных переулков – Расторгуевским, Курбатовским, Тишинским… Так что в конце концов так и получилось, что «из ядущего вышло ядомое, и из сильного вышло сладкое». Хотя любой рельеф медленно хищен по определению и склонен превратить все живущее в чернозем или осадочные породы, тем не менее нынче и на Эвересте возможны подвесные сады.
