– Ага. Отправив его на другую войну.
– С ним всё будет в порядке. Он же керник.
– Брэнн тоже был им.
В закромах бардовского слога было много эпитетов, которые он мог подобрать для любой ситуации.
Однако тут ни нашлось ни одного, хоть сколько-нибудь куцего.
***
Когда Марк вернулся, уже светало. В костре алели угольки. Лета и Берси прикорнули прямо там, прижавшись к друг другу, чтобы не околеть.
С собой он взял только оружие, сняв с себя часть одежды. Почему-то казалось, что там, где была сейчас Иветта, мёрзнуть он не станет. Пока собирался, ни разу не взглянул Бору.
Стыдно.
Больно.
Но так нужно.
Марк вышел из палатки, глядя на занимавшуюся небом зарю, и отошёл на несколько шагов. В грудине что-то оторвалось и ухнуло вниз, когда она его окликнула:
– Ты самокрутки забыл.
Голос... Бесцветный. Ненастоящий.
Собрав волю в кулак, Марк обернулся к Боре.
– Иди спать, – сглотнув, сказал он.
– Думаешь, это будет просто?
«Для тебя гораздо проще, поверь».
– Бора...
– Надеюсь, она всё ещё ждёт тебя.
Что это? Слёзы
Твою мать, только не это...
– Бора, – позвал он снова. – Я...
– Вали к своей чародейке, – оглушающим шёпотом перебила она. – Ну же.
Он сжал амулет в руке, уставившись на северянку, которая не знала, что ей сделать в первую очередь: наорать на него, ударить или всё сразу.
Он шагнул к ней, и она отпрянула. Так резко, что едва не поскользнулась на снегу. Это и стало точкой.
Губы шепнули формулу. Камень завибрировал в ладони, а в следующий миг всё поглотила вспышка.
Марк мог поклясться, что услышал плач через треск разрываемого перемещением пространства.
Безмолвие опустилось на землю, коснувшись тёмным крылом каждого солдата, разбуженного внезапным известием: царь вернулся.
Вернулся к покинутому им войску, которое он оставил то ли из трусости, то ли из нежелания пятнать себя человеческой кровью. И лишь единицам была ведома причина его затянувшегося отсутствия. Удивлённые, встревоженные глаза провожали его, едущего верхом к центру лагеря.
По небу плыли грязные облака, поддёрнутые лучами бледного рассвета. Восстающее на горизонте солнца билось в далёкие стены Велиграда, отделённые от легиона пустынной равниной. И когда царь наконец достиг палатки Жуткого Генерала, огненный шар взобрался над городскими башнями, пробиваясь через тучи и лаская своим пылающим взором осунувшееся скорбное лицо. Он спешился. Сопровождающие последовали его примеру.
И хоть они скакали от Белого Копья сутки напролёт, делая перерывы лишь для того, чтобы не загнать лошадей до смерти, Лиам не был рад вылезти из седла и очутиться на ногах.
На Дометриана было страшно смотреть.
Возможно, поэтому Лиам растерял всё мужество, когда тронул его за плечо, пытаясь остановить. В осипшем голосе не было ни вкрадчивости, ни тонкой, едва уловимой настойчивости, имевшей прежде воздействие на других. Как он гордился своей речью. Как добивался словом желаемого...
Но с губ слетело робкое:
– Мой царь...
Дометриан сбросил его руку, а в следующий миг всё ещё слабые, но цепкие пальцы впились в горло эльфа.
– Ты притащил её сюда.
Лиам поверил.
Царь отпустил его, когда он начал задыхаться, судорожно хватаясь за его предплечье. Рухнув на колени, он закашлял, растирая шею, чувствуя, как расползаются по коже алые отпечатки.
Эти следы он не станет сводить. Не исцелит. В наказание. В сожаление о том, что он заслуживал более суровой кары за свою ошибку.
Погребальный костёр Кинтии до сих пор был у него перед глазами. Он смотрел, как огонь снимает плоть с кости царицы, обращает её крепкое и здоровое тело в прах, и был не в силах отвернуться, намеренно впечатывая этот образ в память. Потому что царь глядел на это тоже – глядел, пока пепел не развеялся по ветру, а слёзы не высохли на лице, сменившись кровью, что брызгала ему лицо, пока он казнил солдат в Белом Копье.
И это лицо... Лиам его не узнавал. Такое же у него было и сейчас, когда Дометриан шагал к выглянувшему из палатки Фанету. Ошеломлённому и испуганному, потому что в той глыбе, что надвигалась на него, от прежнего Дометриана не осталось ничего.
Только чистое золото в его глазах, сверкающее, брызжущее раскалёнными каплями, заставившее генерала ужаться под этим взглядом до размеров насекомого, отвести глаза, задержав дыхание, пытаясь осознать, что произошло.
«Ублюдок», – подумал Лиам.
Лиакон подал ему руку, помогая подняться с колен. Вместе они встали у царя за спиной, готовые поддержать, если тот повалится назад, ибо сонные чары, наложенные на него, держали его в плену слишком долго, лишив всех сил.
Но то, что вело его вперёд, превозмогало телесные ощущения. Лиам чувствовал это кожей. Волны жара, исходившее из худой, но казавшейся тем ни менее такой огромной фигурой, занявшей собой всё пространство перед палаткой генерала.
Сотни воинов наблюдали за сценой, но тишина стояла ужасающая, будто все они разом онемели и разучились дышать.
В какой-то момент Фанет оправился от шока. Он понимал, что должен выдавить из себя хоть что-то, поэтому тихо бросил:
– Ты всё проспал, дядя.
