Электропрохладительный кислотный тест полностью

«Общество Каллиопы» устроило в гараже Кислотный Тест, слух об этом дошел до Кэсседи, колесившего по Сан-Франциско на своей очередной машине, и в тот вечер он заявился в гараж. Он вошел со стороны Харриет-стрит, где над входом, согласно тогдашним причудам, уже висел знак «Харриет-стрит, 69», он вошел, в бешеном темпе подергиваясь и дрыгая ногами под невидимого Джо Кьюбу… Он плавал под винтом – тридцать или сорок тамошних торчков сумели определить это по тому, с какой скоростью бегали его глаза: тик-так-токток-ток-так-ток-так-ток-тик-тик-тик-тик-тик-тик-так-токтак-токтиик-тик-тик-тик-тик-тик-ток-так-ток-ток-так, а может, он был попросту ошарашен подобным Кислотным Тестом. Горел лишь очень слабый свет, да поблескивали весьма аморфные световые проекции, никакого шума, только ласкающая слух мелодия на проигрывателе… что за чертовщина… ситар? ситар? ситар?… В гараже выскребли всю грязь, он был чист и непорочен, там появились тщательно подобранные обои из набивных индийских покрывал, изящных и замысловатых, выкрашенных натуральной и долговечной растительной краской, В воздухе висели кусочки хрусталя, лучик за лучиком впитывавшие свет, как… драгоценные камни… А все серьезные торчки в полнейшем молчании сидели, привалясь спиной к стене, или лежали, растянувшись на полу, и каждый наслаждался своей собственной внутренней вещью – вместилища Будды, Всеединого желанного гостя, а Будда в любой момент мог войти и почувствовать себя как дома, хоть сегодня, хоть в 485 году до нашей эры, ему же все едино, этому…

…маленькому толстозадому недоумку… Кэсседи с трудом верит своим глазам… Он тараторит со скоростью тысяча слов в минуту, но никто и ухом не ведет. Все лишь таращат на него свои огромные аметистовые глазищи, полные снисходительности и сострадания, а он в это время бешено вращает своими глазами, покачивает и подергивает плечами…

– Эй! Неужто вам не хочется что-нибудь сделать!.. Только начните, вы же понимаете… бросьте ерундой заниматься…

Они лишь смотрят на него, эти умиротворенные дети сверкающих лиловыми бликами драгоценных камней, и улыбаются, точно компания прикольных монахинь, исполненных покоя, снисходительности и сострадания… и тогда он поворачивается, покачивая головой и плечами, и, дрыгая ногами и размахивая руками, направляется обратно на Харриет-стрит.

О Боже, еще один нежный бутончик в вихрях и сомнениях мучительных открытий! Глаза этой девчушки раскрыты, как цветы пурпурного вьюнка, влажные губки блестят, она улыбается, как впавшая в транс монашка, даже зубки уже начинают шипеть… ну, держитесь! Она заглядывает всем и каждому в глаза и говорит, в экстазе от своего открытия…

– Я… я… я… я… начинаю понимать, в чем дело! Мы все… здесь… верно? Мы все здесь! Мы… зде-е-е-е-е-есь! – и пытается взмахом руки охватить весь воображаемый первозданный космос… который на самом деле представляет собой всего лишь здание, известное под названием «Сарай», в Скоттс-Вэлли, в десяти милях от Санта-Круса. «Сарай» – первый в Скоттс-Вэлли психоделический бар, это и вправду огромный сарай, некогда превращенный в театр и вот теперь – в психоделический бар, которым заправляет Леон Табури. Бар этот в Скоттс-Вэлли первый, и, судя по брюзжанию раздающемуся в ближайшей церкви, в полицейском участке и на страницах местной газеты, он же и последний, ну да не беда! Для девчушки это ее первое мимолетное впечатление от сущего рая, поскольку она тащится под ЛСД, проглотив первую в жизни капсулу…

– Я… начинаю понимать, в чем дело! Мы все зде-ее-е-е-есь и можем делать все, что захотим!..

…все это она выкладывает Дорис Копуше и Чуме. Дорис, всегда готовая прийти на помощь, пытается ее успокоить:

– Совершенно верно. Мы все здесь, все в полном порядке, а ты славная девочка.

Девчушка опускается на складной стул рядом со стулом Дорис и искоса смотрит на нее.

– Мне бы не стоило тебе доверять…

– Стадия паранойи, – сообщает Дорис Чуме. Чудесная старая песня…

– …ведь я слегка одурела.

– Знаю, – говорит Дорис. Старая, старая песня вот и в вашей округе порхают любовь и неземное блаженство, в Скоттс-Вэлли…