За последние десять лет он видел их лишь однажды, три года назад, в коридоре недорогого рьёкана* в ярмарочном городке. И тогда в них не было той искренней любви, того неприкрытого восторга, той детской доверчивости, с которыми Саске всегда смотрел на него в детстве. Не было в них ни слез непонимания, ни обиды, ни страха, которые он видел в ту самую ночь. Только ненависть, ярость и злость. Яркие, выпуклые, насыщенные. Итачи не ожидал другого, он знал, что всего этого заслуживал. Он сам методично взращивал и лелеял в брате именно ненависть, которая должна была стать катализатором его силы. Сила и ненависть – вот что он хотел воспитать в Саске. И если сила предназначалась самому отото, чтобы он смог выжить в мире шиноби и защитить себя, то ненависть Итачи хранил для себя. Она являлась инструментом отмщения и возмездия за его собственные поступки. Лекарством от его мук совести.
До той встречи в рьёкане Итачи не сомневался в правильности выбранного пути. Но ненависть, увиденная им в черных глазах брата, исказившая болезненно-злой уродливой гримасой родное лицо, заронила в глубине его сознания семена сомнения и страха. В течение трех лет они проросли, глубоко пустили корни на благодатной почве самобичевания, обильно удобряемые новостями об уходе Саске из деревни, о его тренировках с Орочимару, о печати-Джуине, трансформировавшей тело брата в монстра. И вот теперь бесстрашный Учиха Итачи боялся встречи с братом, боялся увидеть то, во что превратился Саске. Во что он превратил своего маленького глупого братца.
Итачи дернул головой, отгоняя неприятные и совершенно неуместные сейчас мысли. Он не должен был ставить под сомнение правильность своих решений и безупречность тщательно разработанного плана. Он должен был верить, что сегодня ему удастся замкнуть спираль ненависти на себе, освободив от нее Саске, позволив ему вернуться домой победителем, даровав его глазам новую силу и возвратив им то, что было утрачено за эти годы.
Учиха в несколько бесшумных прыжков достиг земли. Перед самым входом в убежище вольготно расположился его напарник, Хошигаки Кисамэ. Он лежал на спине, закинув ногу на ногу и в качестве подушки приспособив Самехаду. Бросив взгляд на мирно посапывавшего напарника, Итачи великодушно разрешил ему еще немного поспать и тихо присел рядом, с наслаждением вдыхая ароматы летнего утра. Однако уже очень скоро активированный Шаринган почувствовал приближавшуюся чакру на самом краю зоны видимости. Итачи невесомо коснулся плеча мечника.
- Пора.
Хошигаки быстро сел, потирая глаза и усиленно моргая. Покрутив головой и наконец сориентировавшись, он уставился на напарника.
- Итачи-сан, Вы уверены, что это необходимо? – Кисамэ был значительно старше Итачи, однако всегда, обращаясь к нему, использовал уважительный суффикс «сан». Учиха кивнул.
- Он не один. – Итачи устремил взгляд в сторону приближавшихся шиноби. – Нам не должны помешать.
- Можете на меня положиться, – с готовностью кивнул мечник и нежно погладил спрятанную в бинтах Самехаду. – Никто, кроме Учиха Саске, сюда не пройдет.
- Спасибо. – Итачи повернулся к напарнику.
Всегда такой ровный и спокойный, негромкий голос сейчас показался Кисамэ странным, он взглянул в черные глаза и увидел мелькнувшую в них благодарность, разбавленную сожалением и печалью. Ему показалось, что Итачи хотел что-то еще сказать, но тот пружинисто поднялся, не говоря ни слова, и направился внутрь убежища. Хошигаки закинул меч за спину и, понурившись, пошел в указанном напарником направлении, чтобы встретить гостей.
Деревья расступились, словно занавес, обнажив сцену. За спиной остались голоса. Игривый и запальчивый, растягивающий гласные баритон Суйгецу настойчиво предлагал устроить для развлечения спарринг мечников Тумана, опасаясь умереть со скуки. Визгливый голос Карин подначивал, выражая надежду, что «глубокоуважаемый Кисамэ-сан» отрубит «этому идиоту» все лишнее, в ответ на что спокойный и уверенный, чуть ироничный тон Хошигаки интересовался, откуда ей знать, какие части тела Хозуки являются лишними, разве она проверяла? Потом еще что-то говорил Суйгецу, но Саске уже не разбирал слова, только звучавшие фоном интонации, которые становились с каждым шагом все тише, растворяясь в пространстве.
Учиха мог бы покрыть это расстояние за несколько минут, поднявшись на деревья и передвигаясь вперед скачками. Но он не торопился. Он ждал десять лет. Он сможет подождать еще несколько десятков минут. Он шел медленно, прислушиваясь к себе, ощущая, как работали мышцы, как колыхались в такт шагам полы дорожного плаща, как легкий ветер трепал волосы. Он знал, что его ждали, ему и самому не терпелось. Но почему-то именно сейчас хотелось потянуть время, хотелось осознать, прочувствовать.
