А потом события закрутились сумасшедшим калейдоскопом. Канкуро помнил, что, кажется, сполз по стене, и первое время его трясло, он то ли смеялся, то ли плакал, закрыв лицо руками. Потом обнимал брата и нёс какую-то несусветную чушь про то, что младшие всегда доставляют слишком много хлопот. Удерживая за руку Темари, долго ждал, пока Сакура и Ино осмотрят каждый миллиметр тела Кадзекагэ и с облегчёнными улыбками подтвердят, что всё в порядке и все функции организма почти полностью восстановлены. Помнил, как помогал Гааре выйти на балкон резиденции, чтобы собравшиеся внизу жители увидели своего правителя живым и здоровым, помнил восторженные крики шиноби и гражданских, слёзы некоторых особо эмоциональных юных фей. Помнил, как по просьбе Гаары вся деревня молилась за Чиё. Помнил, как уже под утро выпроваживал из кабинета брата настырного Удзумаки и не менее настырную внучку Тсучикагэ. Помнил, как они остались втроём, как сидели, обнявшись, и молчали.
Помнил, как рассказывал Гааре о Сасори, как просил о снисхождении. Как они с Темари на два голоса рассказывали младшему брату правду о матери, подкрепляя теорию доказательствами в виде дневника Четвёртого. Как Гаара говорил что-то об их последнем разговоре с Шукаку. Как он вложил в бледную ладонь Гаары мамино письмо, вынутое из внутреннего нагрудного кармана плаща Скорпиона. Как прозвучал вердикт Кадзекагэ о том, что Сасори реабилитирован и будет похоронен рядом с их матерью. Помнил, как уже в предрассветных сумерках выходил из кабинета брата, оставляя его в тёплых сестринских руках. Помнил, как защемило сердце, когда он, едва закрыв дверь, услышал судорожный вздох и ласковое, успокаивающее «отото», произнесённое Темари.
Калейдоскоп остановился, только когда он добрался до своей мастерской, захлопнув дверь и устало привалившись к ней спиной. И только тогда он позволил себе выдохнуть. И успокоиться. В мыслях наступила непривычная в последнее время чистота и ясность, и он знал точно, что нужно делать. Порывшись в ящиках с расходными материалами и найдя подходящего размера доски, он принялся за работу.
Восходящее солнце окрасило нежно-розовым белые каменные плиты на кладбище Суны, расположенном в малонаселённом квартале у давно замурованных западных ворот. Торжественная похоронная церемония закончилась несколько минут назад, её участники медленно расходились: первым покинул собрание по-прежнему возмущавшийся по поводу погребения нукенина со всеми почестями Тсучикагэ, утащив за руку сопротивлявшуюся изо всех сил внучку и подгоняя неповоротливого Акатсучи, за ними ушли оставшиеся в живых старейшины Песка и почётный караул шиноби, и по едва заметному знаку старшего по званию – Хатаке Какаши – засобиралась группа из Конохи. Ли и Сакура взяли курс на торговый квартал, где намеревались позавтракать в одном из кафе, Неджи, до сей поры втайне грезивший о тёплой ванне, направился прямиком в свою комнату в резиденции, Шикамару, обменявшись понимающими взглядами с не отходившей от младшего брата Темари, предложил дружеский локоть необычно задумчивой Ино. Дольше всех топтался в ожидании Гаары Удзумаки, но и он был утянут в сторону резиденции твёрдой рукой Копирующего ниндзя.
Баки уходил последним, осторожно оглянувшись на Гаару, Темари и Канкуро, застывших у могильных плит. Хотел подойти, но отчего-то почувствовал, что именно сейчас не стоило нарушать их единения. Он ещё раз облегчённо вздохнул, наконец чувствуя, как мучившая сердце тревога начала отступать, и отправился в свой кабинет. Предстояло ещё отчитаться перед Кадзекагэ о статусе работ по восстановлению деревни. И никогда ещё Баки не был так рад грядущему докладу перед начальством.
Гаара смотрел долго и внимательно. Казалось, изучал каждую серую прожилку трёх мраморных плит – Каруры, Сасори и Чиё. Почерневшие веки чуть подрагивали, выдавая не до конца восстановленную функцию нервных окончаний, лицо было бледным и ещё более худым, чем обычно, а длинные пальцы опущенных вдоль тела рук словно окоченели. Но он был жив. Темари проверила трижды. Первый – когда жадно вслушивалась в гулкие, неторопливые удары сердца, прижавшись к нему, ещё не успевшему ничего сообразить и даже как следует подняться с дивана, рисковавшего стать смертным одром. Второй – когда держала его за руки и чувствовала горячечный, нервный жар его ладоней и словно нагретые до температуры кипения капли слёз, падавших на её пальцы и на увядшее мамино фото и её последнее письмо, от которого он не мог оторвать глаз и перечитывал по несколько раз. Третий – когда обняла его перед церемонией, на всякий случай торопливо и осторожно прижавшись щекой к его щеке, только для того чтобы услышать его спокойное дыхание. Он был жив. Это было главное. И этого было достаточно для абсолютного счастья.
