Пришло время одеваться, и я позволила девушкам самим выбрать для меня наряд, не представляя, как мне одеться. По правде говоря, это не имело значения: будь моя воля, я бы выбрала такое платье, чтобы сделаться невидимкой. А вместо этого я терпеливо сидела, пока девушки переплетали мои локоны золотыми нитями, надевали диадему с золотым символом солнца надо лбом и шептали слова восхищения.
– Ты сегодня такая тихая, госпожа, – сказала одна из служанок. – Мне кажется, надень мы свиной пузырь тебе на голову – ты и то не промолвишь ни слова.
Ее болтовня вывела меня из равновесия.
– Помолчи! – приказала я.
Служанка переглянулась с остальными, многозначительно приподняв бровь.
Прозрачные сумерки сгустились, стало совсем темно. В зале зажгли светильники. Оттуда слышались звуки лир и виднелась полоска света. Я глубоко вздохнула и переступила порог. Не сделав и трех шагов, я почувствовала, как в висках под диадемой стучит кровь.
В зале матушка держала за руку Гермиону и показывала ей чужеземцев.
– Дорогая дочь, – обратилась мать ко мне, – я думаю, это прекрасная возможность научить Гермиону, как вести себя на придворных празднествах – ведь их будет немало в ее жизни. Ей уже девять лет.
Мы с матушкой давно перестали в разговорах упоминать о том, что у Гермионы может появиться брат или сестра.
– Мамочка! – воскликнула Гермиона и бросилась ко мне. – Ты просто как… как царица!
Обычно дочь видела меня в повседневной одежде – когда мы с ней играли или гуляли.
– Она и есть царица, – сказала матушка с гордостью.
– Ты тоже, – напомнила я дочери.
Я наклонилась к ней и улыбнулась.
– Ты тоже станешь царицей. Быть царицей не так уж трудно. Просто в торжественных случаях нужно надевать особую одежду. Все остальное время жизнь царицы не отличается от жизни других людей, следует лишь привыкнуть к тому, что на тебя постоянно смотрят.
– Почему?
Гермиона нахмурила бровки.
– Потому что люди, как это ни грустно, хотят найти в царице недостатки.
– У тебя нет ни одного! – уверенно заявила Гермиона.
Ее чистосердечная преданность заставила меня улыбнуться. О, если б мы, родители, всегда были достойны детской веры в нас!
– Когда вырастешь, найдешь во мне множество недостатков.
– Эти люди, – заговорила матушка, – они мне не нравятся.
Она кивнула в сторону очага, где горели кедровые и сандаловые поленья, потрескивая и наполняя комнату ароматом.
– Мне кажется, они шпионы. Приам прислал их, чтобы выведать наши слабые места. Я думаю, он собирается напасть на нас.
– Из-за своей старшей сестры?
Меня удивила подозрительность матери.
– Все понимают, что сестра – всего лишь предлог.
С этими словами мать приблизилась вплотную, и я почувствовала слабый запах лилий, столь любимый ею.
– Приам считает, что мы готовимся к войне, и Агамемнон действительно этот вопрос для себя уже решил. Чует мое сердце, войны не миновать.
Я вспомнила, как Агамемнон не так давно в Микенах демонстрировал оружие и доспехи.
– Надеюсь, ты ошибаешься, – только и сказала я, но сердце сжалось от предчувствия.
– Пойдем, я хочу на них посмотреть! – Гермиона потянула меня за руку.
Менелай шагнул к нам, его лицо озарилось радостью. Он раскинул руки нам навстречу. Оказавшись в его объятиях, я увидела Париса, который неподвижно стоял вполоборота. Одного взгляда на его профиль хватило, чтобы кровь в моих жилах сразу и вспыхнула, и похолодела. Парис еще здесь. Он не растаял с наступлением утра. Это не сон.
– Познакомься, это наши почтенные гости, – сказал Менелай, чуть отступив назад, чтобы я оказалась впереди. – Парис, сын царя Приама, и Эней, царевич Дардании и сын…
– Прошу вас, не надо, – перебил Эней.
Он покраснел.
– Анхиса, – договорил Менелай и повернулся ко мне. – Елена, я рассказал гостям о своем путешествии в Трою, которое совершил в молодости. Скажите, крепость и храм Афины на вершине – они все такие же?
О, как он старался быть любезным и приветливым! Ответил Эней, не Парис:
– Да, такие же. Храм со статуей Афины – мы называем ее Палладий – остается неизменным со дня постройки. Там мы устраиваем праздники в честь богини, совершаем жертвоприношения.
– А на горе все так же дует ветер? – Менелай рассмеялся. – Хотя куда ж он денется! Ветер не подвержен разрушению. Однажды, чтоб отдохнуть, я положил на землю тяжелый мешок. Это было на северо-восточном склоне горы. И что вы думаете – не успел я оглянуться, как ветер подхватил его, перевернул в воздухе и бросил на землю!
Парис рассмеялся:
– Да, этот ветер я помню, сколько живу в Трое!
Этот голос. Неповторимый голос. Я снова его услышала, и мое сердце возликовало!
– Ты живешь в Трое не так долго, чтобы тебе успел надоесть тамошний ветер! – раздался грубый голос: в разговор вмешался Агамемнон. – Я прав?
Если он рассчитывал смутить Париса своим выпадом, то просчитался. Легкая, как бабочка, улыбка скользнула по губам Париса, и он со смехом ответил:
– Да, ты прав.
И, повернувшись к нам, признался:
– Я родился царевичем, но узнал об этом совсем недавно.
– Как это случилось? – не унимался Агамемнон.
