Мы сидели, как зачарованные, боясь вздохнуть, и смотрели на
сцену, где стояла одинокая седая женщина. И тут новое озарение ге¬
ния потрясло театр. Дузе долго стояла неподвижно, растерянно глядя
вслед уходящему сыну, прислушиваясь, как замирает вдали смех его
друзей. Потом она медленно подняла голову, обратив лицо к небу,
воздела руки и улыбнулась! Но какой улыбкой! Есть горе, находящее
выход в слезах, более тяжкое изливается в отчаянных, душераздираю¬
щих рыданиях и, пожалуй, еще горшее превращает черты лица в
угрюмую, железную маску. Но бывает скорбь столь глубокая и необъ¬
ятная, что она оставляет за своими пределами и слезы и оцепенение и
находит свое выражение в улыбке. Такова была улыбка Дузе. Мучи¬
тельно-трагическая и мучительно-прекрасная. Мы знали, что сердце
ее умирает в этот миг в безмолвной боли.
Медленно опустился занавес, скрыв хрупкую, бесконечно одино¬
кую фигурку с простертыми руками и этой потрясшей наши души
улыбкой. Зажглись огни. Никто не аплодировал — никто не в силах
был поднять рук. Зал плакал. И я плакал тоже, давно оставив попыт¬
ку сопротивляться душившим меня рыданиям. Слезы текли у меня
по щекам, но я не чувствовал ни стыда, ни смущения, ибо, взглянув
вокруг, увидел, что плачут все и всем не до меня. Теперь я понял, как
прав был тот, кто говорил, что трагедия возвышает и очищает душу.
Я был чист, возвышен душой и счастлив. И все лица вокруг меня све¬
тились, они стали добрее, прекраснее. Слезы, причина которых
несчастье, уродство, жестокость,— это горькие, разрушительные слезы,
но есть святые слезы, слезы благодарности за беспредельную красоту,
расточающую себя с безмерной щедростью. То целительные слезы,
они делают человека цельным, совершенным, гармоничным, в эти
вдохновенные мипуты он живет полной жизнью. Как сделала это с
нами хрупкая, маленькая женщина? Вот здесь, на этой сцене с раз¬
малеванными плоскими декорациями, безвкусной бутафорией, туск¬
лым светом закрытых кусочками пленки фонарей, которые наводят
осветители в пропотевших рубашках... И все же именно с этой сцены
снизошел на сотни зрителей катарсис чувств, и сделала это одиноко
стоящая на сцене седая актриса. О, благородное и чистое искусство
театра. Оно поднимается до божественного уровня, когда ему служит
такая поистине великая душа, как Дузе.
Никто не разговаривал во время короткого антракта. Когда серд¬
ца полны до краев, слова не нужны.
Снова постепенно гаснут огни, и занавес поднимается в последний
раз. Маленькая церковь в итальянском городке, алтарь, статуя ма¬
донны, горят свечи. Входит Дузе, закутав голову и плечи в черную
шерстяную шаль. Она подходит к алтарю и, опустившись на колени,
молится. Она молится за сына. Это молитва матери, чья любовь к
единственному своему ребенку так же беспредельна, как готовность
прощать. Лица мы не видим, только две белые руки, стиснутые в
смиренной мольбе; кажется, это руки с полотен Леонардо или Лип¬
пи, ожившие в прекрасном и возвышенном духовном порыве. Во¬
сковые свечи, маленькая черная фигурка, похожие на белые цветы
руки, сложенные в молитве, а потом негромкий, полный нежности
голос Дузе... Он постепенно начинает звучать все тише и тише, пере¬
ходит в шепот, и надо напрячь слух, чтобы различить слова. И все.
Руки дрогнули и опали, как лепестки, и маленькая черная фигурка,
казалось, растаяла и растворилась в легкой тени на полу сцены. Мед¬
ленно опустился занавес. Зажглись огни.
Я не помню в театре такой неописуемой тишины. Может быть,
вместе с несчастной матерыо умерли и все зрители? Шла минута за
минутой. Никто не двинулся с места. Все молчали. Вдруг, словно чей-
то палец нажал на сигнал, все, кто был в зале, поднялись в одном по¬
рыве, и мощный гром аплодисментов потряс стены театра. Оп звучал,
как канонада, грозно и настойчиво, возникало ощущение, что он не
смолкнет никогда. Пятнадцать раз поднимался занавес. Безыскусст¬
венная грация и смирение, с какими Дузе выходила раскланиваться,
могли растрогать до слез, но мы и без того уже плакали. Слегка при¬
сев, она опускала в глубоком поклоне седую голову — склоненная ве¬
тром лилия на черном стебельке.
Если вам знакомы обычаи наших английских театров, вы знаете,
что публика начинает расходиться уже за несколько минут до того,
как опустится занавес в последнем акте: зрители торопятся домой,
спешат на последний автобус, на подземку и т. п. На этот раз ни один
человек не тронулся с места. И лишь когда тяжелый железный зана¬
вес, этот суровый и прозаический страж подмостков, опустился, стро¬
го возвестив: «Пора, леди и джентльмены», публика начала выходить
из театра.
Как непохоже это было на тот вечер, когда играла Сара Бернар.
Все молчали, тихо улыбаясь и все еще держа в руках носовые платки,
и медленно просачивались сквозь многочисленные выходы на ули¬
цу — так бесшумная волна впитывается в песок. Конечно, я напра¬
вился к боковому выходу. Сворачивая, чтобы выйти па узкую улочку,
я подумал, что там никого нет, ибо было очень тихо, но увидел огром¬
ную толпу, которая дожидалась Дузе. Как и в тот раз, у выхода стоял
длинный черный лимузин. Была прекрасная ночь. В небе мерцали
