Требующий всех сил танец задом наперед, со склоненной головой, уже сам по себе мог стимулировать одаренного миста к обнаружению во лбу душевного органа, который сказание о Тесее называет венком Амфитриты, а Гомер в "Одиссее" — глазом Полифема. Имя Полифем означает "бестолочь", "болтун", в лучшем случае "страдающий глоссолалией". Здоровья ради без Афины здесь не обойтись. Оккультное как бы дополняет упорядоченное сознание, объемлющее восприятие и рассудок. Оно не должно ущемлять это сознание, как у Полифема. Сам лобный сверхчувственный орган не развивает разум, он просто фиксирует духовное в виде образов. Этим глазом мист замечает голубя в облаках и косматую звезду на ночном небе, чему мешают собственные его желания и инстинктивные порывы, которые предстают в созерцании как нападающие звери. В Лабиринте этих зверей являли мистам во плоти. Сила чистого постижения, не опирающаяся на внешние чувства и рассудок, виделась в созерцании как звезда. Гомер в "Илиаде" так завершил этот образ: "Словно звезда, какую Кронион Зевс посылает знаменьем или пловцам, или воюющим ратям народов, яркую; вкруг нее несчетные сыплются искры, — в виде таком устремляясь на землю, Паллада Афина пала в средину полков…" (4,75)
Вслед за мистами мы попадаем во внутренний виток Лабиринта, где Гермес или иной провожатый приуготовляет душу к метаморфозам, а Геката касается органа оккультного восприятия в области шеи, чтобы Афродита затем участливо открыла сердце. Виток заканчивается круглой площадкой Афродиты, которая зовется морем. Здесь властвуют небесные знаки Водолея, Козерога и Стрельца. Помимо нескольких волков — возможно, это собственные неподобающие ощущения мистов, — они встречают здесь безмолвных, белых как мел, нагих умерших. Эти новые спутники — свидетельство того, как трудно вызвать достаточно жаркую самоотверженность. В юношеских испытаниях Тесея внутреннему витку соответствует встреча со Скироном, "хозяином белых скал", который грозил ученику мытьем ног и падением в море. В Скироновом море испытуемого преследовала черепаха. Древнеегипетская космогония в этом образе воздвигала землю из бесформенного пра-моря. Вот и здесь, в Лабиринте, посреди "моря" лежал большой камень, круглый и плоский.
После волчьего воя безмолвие мертвых было сущим благодеянием. Если понятная при этом холодность в сердцах молодых мистов таяла, уступая место пылкой преданности прогреваемому божеству — "отцу Посейдону", до этих сердец достигала нежная, космически-планетарная музыка, способная осчастливить иного Орфея.
Внутренняя спираль и "море" более не терпели никаких внутренних личин — не важно было происхождение, которое во II тысячелетии до Р.Х. ценилось едва ли не превыше всего, не важны были красота, имущество, положение, знания, умения, репутация, пол, высокое или низкое самомнение, помыслы и конкретные упования, — лишь сосредоточенность, гибкое, живое служение и преданность высокому, прозреваемому или еще неведомому. Не равенству людей — самой большой иллюзии на этом этапе становления — учили там через поступки, а горячей искренности, насколько ее уже развивала тогдашняя религия. Необходимо было острое чутье к обретенной силе и преданности тому, для чего посвящение и судьба предоставляют возможность. Такая позиция и настрой пробуждали не только "венок Амфитриты" или подобный же орган в области гортани, который позднее в Элевсине именовался шестнадцатилепестковым "цветком", но и двенадцатилепестковый цветок над сердцем. Венок Амфитриты показывает в свободных формах умонастроение и образ мыслей других людей. Шестнадцатилепестковый "цветок Элевсина" во многом раскрывает душевно-живое окружение. Орган над сердцем позволяет услышать музыку и песнь духовных наитий. Как сказал поэт:
Дремлет песнь в любом предмете, И душа во всем жива, Все откликнется на свете На волшебные слова.
Орган, расположенный ниже, обеспечивает доступ к талантам и возможностям других, к сокровищам Плутона.
Вернемся, однако, к Тесею. Что произошло с ним на круглой площадке посреди Лабиринта? Когда вереница мистов вместе с мертвецами добралась до "моря", все они выстроились вдоль стены и бросили канат, наслаждаясь долгожданным покоем. Волки остались снаружи. И мистагог, тянувший канат, тоже до поры до времени исчез. Кому сердце поверяло это, тот прозревал и слышал "звук, рожденный без прикосновения", словно сами планеты пели, то отдаляясь в напряжении, то сближаясь; "музыка сфер" — так впоследствии назвал это Пифагор. Немного погодя мистагог вернулся с лирой и протянул ее одному из мистов, в котором заметил умиленное волнение, чтобы тот хоть немногое повторил на струнах.
