И
Минотавр — наполовину бык (еще не конь!), наполовину человек; не в пример кентавру у него человеческое тело и бычья голова. На круглой площадке в Лабиринте могут стоя разместиться около трех десятков молодых людей. Все это в безлунную ночь озарялось светом звезд.
Игра с быком требовала мастерства, решимости и ловкости. Срывам и несчастным случаям кносский двор, вероятно, даже радовался, ибо остальные претенденты тем самым осознавали всю серьезность происходящего. Как и египетская, здешняя культура не ведала сострадания; эту душевную силу человечество обрело только в последнем дохристианском тысячелетии. На родину сообщали: пожран Минотавром.
Из юношеских испытаний Тесея ближе всего к этому стоит единоборство с Синидом, разрывавшим путников в стихии воздуха. Синидово испытание и обряд, который менады совершали с ланью и зайцем, наводят на мысль, что быка в дворцовом дворе под конец тоже должны были растерзать на куски. Укрощение Марафонского быка, предпринятое Тесеем, видимо, следует расценивать как неудачную попытку перенести Кносские мистерии в Аттику. Однако установление Малых мистерий в Аграх прошло успешно.
Мисты входили в Лабиринт через узкую низкую дверцу, с опущенной головой, в согнутом положении, двигаясь в танце задом наперед и держась за вымазанный кровью канат, который с силой тянул впередиидущий мистагог. Этот канат был "красной нитью" Ариадны. В наружном витке мистов ожидали подручные в звериных масках, главным образом "волки", и отнимали у них все, что можно: остатки бычьего мяса и лишнюю одежду, — норовя при этом причинить боль. Танец — прыжки с высоко вскинутыми коленями — продолжался под звериный рев и волчий вой.
Ныне нам трудно душою ощутить то, чтб переживали относительно стихий и планет тогдашние люди с их весьма неразвитой еще внутренней жизнью (неслучайно лица на ранних изображениях выглядят пустыми). Ведь и в нашей культуре за последние 200 лет было несколько десятилетий, отмеченных особой восприимчивостью к луне в тихую погоду или к ветру, теперь уже непонятной. Мы почти бесчувственны и неспособны уловить настрой подобной игры природы. Что же тут говорить о сердцах, открытых иным стихиям и планетам! И все-таки для мистов и мистиков — как прежде, так и теперь — достижение главной цели, созерцания, наполовину зависит от правильного настроя, от его тончайших нюансов. От древних критян и эллинов, к примеру, стихия ветра — планетарно под властью Луны (Гекаты), астрально под знаком Рака — требовала одного настроя, а стихия земли — под планетой Венерой и знаком Тельца — совершенно другого. Именно способность чувствовать оттенки настроя, а не осведомленность о смыслах созерцания, какие мы тут излагаем, и отличала древнего мистика. Вдобавок критяне II и III тысячелетия до Р.Х. "чувствовали" не умом и сердцем, а пляшущими ногами (кстати, как раз это Одиссей с благоговением наблюдал у феаков81).
Гомер, живший на четыре столетия позже Тесея, значительно лучше более ранних свидетельств доносит до нас то всеобъемлющее мирочувствие, каким обладали древние и не обладаем мы. Его рассказ о богах уводит за пределы человеческой особи. Афродита, раненная в руку ахейским героем Диомедом, бросается в слезах к своей матери, тита-ниде Дионе. И та молвит: "Милая дочь, ободрись, потерпи <…> Так пострадал и Арей, как его Эфиальтес и Отос <…> страшною цепью сковали: скован, тринадцать он месяцев в медной темнице томился. <…> Гера подобно страдала, как сын Амфитриона мощный [Геракл. — Н.Ф.] в перси ее поразил треконечною горькой стрелою. <…> Тот же погибельный муж, громовержцева отрасль, Айдеса [Гадеса. — Н.Ф.], ранив у врат подле мертвых, в страдания горькие ввергнул". И лишь Аполлон сумел остановить храбреца Диомеда, сурово предупредив его: "Вспомни себя, отступи и не мысли равняться с богами"82.
