— Мальчишки такие глупые, — буркнула она. — Вечно лезут в драки.
— Всем нужно чем-то защищаться. Их оружие — острый меч, — пожал я плечами. — А ваше — острый ум.
Элоди хихикнула и отвернулась, создав вихрь из пружинящих кудряшек. Беатрис провела рукой по плечам девочки и прижала её к себе; взгляд её был направлен куда-то далеко, на противоположную сторону площади. Я не видел там ни одного знакомого лица, лишь жриц из местного храма, пришедших провести церемонию. Высшая жрица была одета особенно богато: струящееся одеяние с кожаным поясом, на груди — кулон с крупным кровавым рубином, в волосах — золотой венец. В руке она держала деревянный посох из двух переплетенных между собой ветвей; атрибут обряда возвышался над ней, будучи почти вполовину выше жрицы, и венчался таким же кровавым рубином на вершине.
Хант появился из неоткуда. Толпа разошлась, пропуская пять лошадей. Принц шел первым и не останавливался, пока не добрался до самой середины площади; спешившись, он тут же отдал лошадь подбежавшему слуге и принялся кланяться. Горожане рукоплескали ему; обаяние, что видели в нем люди, навсегда останется для меня загадкой. Хант не мог вдоволь насладиться полученным вниманием; он буквально слизывал с губ обожание толпы. Ариадна, её мать и Минерва прошли вправо, встав на противоположной стороне площади; полагаю, именно их искали глаза Беатрис. Место неподалеку от них занял мужчина в красном плаще. На мгновение из-под ткани выглянула седая борода; вероятно, король Дамиан.
Протрубили в рог, и принц выпрямился, напряженный, как струна. Два огромных, жилистых мужчины — я однажды видел их на выгуле скота за городскими стенами, — старательно тащили к нему молодого бычка. Животное сопротивлялось так отчаянно, будто осознавало свою судьбу, но это едва ли кого-то волновало; подношение богине — обязательный ритуал, пренебрегали которым лишь бедняки и глупцы.
Бой в барабан — гулкий, громкий, обволакивающий, — и за ним — сладкое пение жриц. Их голоса завораживали, увлекая душу в танец, и лишь тело замирало, пораженное красотой песни. Только сейчас я заметил, что в середине площади был выложен круг, от которого по всей территории расходились лучи.
Хант, не спуская с быка глаз, медленно вытаскивал из ножен клинок. Между ними было не больше полуметра; мужчины держали животное за рога — или скорее то, что в будущем бы ими стало, — и запрокидывали его голову к небу. Напряжение нарастало: гул барабанов становился громче, голоса — выше. Все взгляды были прикованы лишь к сверкающему железу в руках принца, пока музыка внезапно не остановилась. Ханту хватило мгновения, чтобы перерезать горло бедного животного, и окропить его кровью выложенную камнем площадь.
В полной тишине по расходившимся от центра капиллярам кровь потекла к ногам всех присутствующих. Кровавое солнце осветило Грею, и высшая жрица вышла в самый его центр. Приложив рубин с медальона к глазу, она взглянула на кровавую лужу.
— Кровью окропленный благословения просит, огнём закаленный жертву приносит, — церемониально читала она заученную речь. — Честны ли твои чувства, муж прекрасный?
— Я прекратил распутства и блуд напрасный.
— Кровь быстро бежит — живая, алая. На вас богиня глядит — от крови пьяная. Благословляет вас, благодарит за жертву!
— По её лишь воле умру.
— А я — воскресну, — выкрикнула Ариадна.
Она так и не вышла в эпицентр событий; я не знал, входило ли это в ее обязанности, но никто не высказал недовольства. Жрица нарисовала на лице Ханта несколько линий, отмечая жениха, и проследовала к Ариадне, чтобы сделать то же самое с невестой. Теперь их свадьба неминуема и обоснована; желание королей подкреплено желанием Богини, а с ним спорить не смел никто. Однако, если Богиня в самом деле дарила бы благословение каждому, кто когда-либо забивал скот или проливал кровь, в мире не существовало бы ни одной несчастной души.
Мне казалось, что я стоял слишком далеко, чтобы до меня долетели брызги крови, но, как только обряд закончился, со лба скатилась густая красная капля. Я огляделся: следы ритуала виднелись на всех, кто наблюдал зрелище из первого ряда, и я любезно предложил Элоди и Беатрис платки, что Лэсси заботливо положила в каждый карман моего наряда. До последнего держался лишь король Дамиан, но, сдавшись, и он спустил капюшон, не выдержав ощущения крови на коже; его лицо оказалось нездорового серо-синего цвета. Сначала я подумал, что его мутило от вида крови, хоть это и было бы странно, учитывая его воинскую славу. Почти сошедшие синяки заметно старили южного правителя; и в значительной степени позорили.
