Не слишком внимательно изучая ранних представителей династии, я спешил к последним из заполненных листов. Страницы об Эвеарде были раскрашены ярко, а лик его запечатлен в трех возрастах — в восемь, семнадцать и тридцать пять лет, — и последний смотрел на читателя пронзительно, заставляя поёжиться. От страниц о старшей дочери короля отделяла одна — пустая, с одним лишь словом. “Мать”.
— Неужели о вашей матери настолько ничего неизвестно? — возмутился я бесцеремонно, почему-то уверенный, что не заслужу этим гнева принцессы. — Это попросту невозможно.
— Люди говорят, отец отдал придворному колдуну приказ — стереть её из памяти всех, кто когда-либо её знал, — ничуть не удивившись, она ответила на вопрос буднично, будто была готова к нему в любой момент. — Но маг не мог лишить воспоминаний самого себя, и спустя месяц отец лишил его всех.
— Лишь за то, что в его памяти было её лицо?
— Не мог её с кем-либо делить.
Я неприятно поразился воспаленному чувству собственности бывшего короля. Разве ему не хотелось разделить скорбь по любимой с близкими ему людьми, разве не хотелось, чтобы она была жива хотя бы в памяти других? На его месте я бы поступил совсем иначе — ни за что не позволил бы кому-либо её забыть.
Я вновь спрятал взгляд в книге. Все прочие члены династии Уондермир были мне хорошо знакомы — так или иначе я слышал о них от отца, от других эльфов, от горожан Греи. Кого-то любили и почитали, кого-то упоминали вскользь или с сожалением, но их имена не раз касались моих ушей, а лик хоть однажды мелькал в памяти. Я с ужасом подумал, что отец наверняка встречался с несостоявшейся королевой; так искренне доверявший ему Эвеард вряд ли скрыл от него столь большую любовь, и оттого ревность, с которой он отбирал толики их счастья, виделась мне страшной.
— Король, которого я знал, не казался мне таким ревнивцем, — задумчиво заметил я.
— После рождения Ариадны он поумерил свой пыл.
— Но хоть вам он о ней рассказывал?
— Никогда, — безразлично отчеканила принцесса.
— Даже имя?
— Отец до последних дней писал ей письма, — гулко закрыла она книгу, и вихрь пыли на мгновение затуманил мой взгляд. — И всегда подписывал их “Моя светлая К” — вот и всё, что мне известно. Я множество раз допытывала его, но годами он повторял одну и ту же фразу: “Та, что принесла тебя на этот свет, была прекрасна и чиста, а та, что несёт тебя по свету сейчас, мудра и опасна. Люби и почитай обеих, и ты будешь самым счастливым ребёнком в мире”.
Отговорку отца Минерва бросила резко, будто ничуть не верила в справедливость сказанных им слов. Я не понимал, что за выражение окрасило её лицо, но знал, что видел его впервые; смесь боли и непринятия, бушевавшая в девушке, мечтала выплеснуться наружу. Намеренно задев открытую рану в ее душе, я не мог и подумать, что принцесса откроется мне так просто. Быть может, никто из тех, кто, разинув рот, внимал каждому её слову, в самом деле никогда не желал её слушать; быть может, прежде ей не приходилось и не хотелось об этом говорить.
— Но ведь королева Ровена добра к вам, — заметил я. — А король не спускал с вас нежного взгляда. Разве вы не были счастливы?
— Он смотрел лишь на её черты, — прошептала она хрипло. — За этими проклятыми глазами и волосами, что я унаследовала от нее, он не видел меня. Только оболочку, похожую на что-то любимое, но им не являющееся.
— Никогда не поверю, что отец вас не любил.
— Не любил, как и все остальные.
— Во всем замке нет человека, кому вы не милы.
— А что насчёт вас?
Минерва не подняла на меня взгляда, устремив его в темноту библиотеки, но я кожей чувствовал, как сильно она ждала ответа. Я нарочно молчал, вынуждая принцессу не расценивать мою позицию однозначно. В тот момент это казалось единственно верным вариантом.
— Почему кому-то любовь достается даром, — прошептала она тихо, — а кто-то расплачивается за неё всю жизнь?
— Хант влюблен в вас.
— А, вы заметили, — фыркнула девушка. — Да, как в руку, что его кормит.
— Почему же вы публично его не отвергли? — нахмурился я.
— Мне его жаль.
— Мужчина, проявляющий чувства к сестре жены, достоен общественного порицания.
— Он так же пострадал от отцовского безразличия, как и я, — пожала плечами девушка. — Все мы по-своему заполняем эту дыру, и порой помогаем с этим другим.
Сочувствие к Ханту было мне неведомо; к тому же, принцесса сама его не выказывала. Он был противен ей, и она напоминала об этом каждую секунду в его присутствии. Неизменно пряча от принца лицо, сейчас Минерва обратилась ко мне, бесстрашно принимая мой пристальный взгляд. Понимая, что магия не принесет ей искреннего ответа, она не пыталась воздействовать на мое сознание, однако, когда в нем промелькнула лишь искра понимания, тут же встала.
— И он посчитал это разумной ценой за власть?
— Разум — не то, чем славится принц Куориана, — бросила Минерва, протягивая мне совсем недавно захлопнутую ею книгу. — Он счел это проявлением любви, и — вновь — цена оказалась колоссальной.
