Кровь хлынула, забрызгав Минерве лицо. Ее лик казался возникшей посреди ночного неба луной, темные пятна на которой были каплями вязкой багровой жидкости. Кидо опустошенно уставился перед собой, полностью отпуская советника, но и тот, вопреки ожиданиям, замер, не желая верить собственным глазам. Как и любому светилу, ей настала пора зайти за горизонт, а Лэндону — перестать черпать кубком из кровавого моря. Жажда исчезла.
Рагна ослабил свою магию, и я наконец смог через нее пробиться. Держать меня боле не было смысла; как не было нужды и вырывать сердце из моей груди. Сверкающая светлыми волосами пара удалялась, зная, что плети в темноте подземелий были лишь прелюдией истинного наказания — на деле они избрали куда более изощренный метод.
Я рухнул наземь, как только подобрался к телу лисицы. Его сотрясала мелкая, интенсивная дрожь, а взгляд испуганно метался из стороны в сторону, пытаясь зацепиться за что-нибудь, кроме звезд и драконьих крыльев. Изящную шею, вместо привычных ожерелий и воротников, украшала длинная полоса: из-за отсутствия света она казалась черной, как кора дерева, из которой крупными струями вытекает густая, темная смола.
Ариадна жадно хватала ртом воздух. Я уложил ее к себе на колени, придерживая голову, чтобы уменьшить поток утекающей из пореза жизни.
— Нет-нет-нет, — бормотал я, едва успевая дышать. — Лисица, ты меня слышишь?
Лисица прохрипела в ответ что-то неразборчивое и тут же закашлялась, окропляя красными каплями мое лицо. Я протянул свободную руку к ее горлу и выпустил несколько маленьких молний, пытаясь прижечь рану: находящаяся на поверхности кровь забурлила и спеклась, а кожа в некоторых местах покрылась рубцами. Что-то внизу живота свело, будто мои внутренности сжали в кулак.
Я должен был отогнать смерть от ее тела. Отпугнуть ее.
Грудь Ариадны вздымалась все медленнее. Частое растерянное моргание превращалось в ленивое, редкое. Я не слышал ничего, кроме слабого биения ее сердца.
— Ариадна? — позвал я, страшась произносить ее имя вслух. — Нет, нет, пожалуйста…
“Аарон”, настойчиво прозвучал голос. Я проигнорировал, продолжая попытки докричаться до принцессы. Мне так хотелось отругать себя за то, что я пустил ее на поле боя, что не увез за океан, что позволил всему этому произойти. Я не должен был отходить от нее ни на шаг. Я должен был наплевать на ее протесты, должен был спасти ее, должен был…
“ААРОН”.
— Да сгинь же ты, дракон тебя побери! — взвыл я. — Замолчи!
“ААРОН. ААРОН. ААРОН!”
— ЗАМОЛЧИ!
Сердце лисицы едва слышно ударилось, как будто пытаясь пробиться через ребра.
И затихло.
Лишившись доверия к собственному слуху, я припал к ее груди, стараясь расслышать хоть что-то. Кидо метался, раскидывая желавших легкой добычи воинов, и лишь изредка бросал на меня короткий, но полный надежды взгляд. Один из них я поймал; в тот самый момент, когда потерял всякую веру. Капитан взревел, охваченный гневом, будто пламенем, полыхавшим в его душе, и ринулся в гущу сражения.
Ее имя комом встало в горле.
Я склонился, прижимаясь губами к ее лбу. Кожа была холодной и покрылась испариной, тут же смешавшись с пылью, вздымавшейся из-под бесчисленных ботинок. Магия в груди встрепенулась, собирая мелкие молнии в густой ком таких размеров, что я едва мог вдохнуть. Тело стало каменным, недвижимым.
Горе во мне разрослось до удушья.
Подняв взгляд к небу, я представил, что Богиня сидит на одном из облаков, по-детски свесив ноги, и невозмутимо наблюдает за происходящим.
— Надеюсь, ты довольна? — закричал я, захлебываясь слезами; на вкус они были горькими, будто сок неспелого, но уже загнившего фрукта. — Как ты могла это допустить?
— Аарон, — будто бы ответила она мне. Певуче, мягко, словно мы общались на утренней прогулке в саду, вдыхая аромат недавно распустившихся яблонь. Я понимал, что воображение играло со мной злую шутку, но не мог отделить его плод от реальности.
— ЗАМОЛЧИ!
Я прижал лисицу к себе, обрушив град слез на ее волосы. Они спутались и растрепались, испачкались кровью и грязью, но были прекраснее, чем когда-либо. Бледное подобие принцессы лежало в моих руках, тяжелое и безвольное, как будто после изматывающего дня она погрузилась в глубокий сон.
И я стану его стражем.
Останусь в обезоруживающей теплоте ее объятий навечно, если потребуется. Не отпущу, даже если в спину воткнется предательский клинок, а шею обовьет удавка. В глубине своей затхлой души я знал, что это неправильно, но не желал поступать по зову совести и чести; я мечтал лишь о мести, обрушающейся на головы виновных по воле чего-то высшего и непостижимого.
— Териат! — позвали меня; безликий голос, ставший неважным и потерявшийся в звуке ветра, как и все прочее.
Я не отреагировал ни одним мускулом.
— Териат, прекрати! — позвали снова. — Она мертва, и…
Из моего горла вырвался непроизвольный рык, сопровождаемый легким треском вырывающихся из-под кожи разрядов.
— Я знаю, как тебе больно. Но ты убьешь и всех остальных!
— Они это заслужили, — хрипло отрезал я.
— Остановись!
