— С тех пор многое изменилось. Стычка в Эдронеме была проверкой на внимательность. Или же тренировкой перед походом на восток. Впрочем, всё это более не имеет значения, ведь цель их известна и, более того, достигнута. Нашего народа она не касается, — равнодущно ответила азаани. — Больше ни один эльф не доносил мне о подозрительных действиях. Кроме тебя. Задумайся. Вероятно, твой источник не так надежен, как тебе кажется.
— Уверяю вас, он близок к королю, и…
— Ты — не дипломат, Териат, — бросила Маэрэльд, и я наконец осмелился поднять взгляд. Её лицо стало серьезным и твердым, согнав привычную материнскую снисходительность. Ни сочувствия, ни злости, ни замешательства; лишь легкое раздражение, что ей приходится разбираться с фантазиями местного дурачка. — Ты — не твой отец. Не думаю, что лезть в дворцовые интриги — хорошая идея.
Сравнение с отцом, как и всегда, сыграло на самых тонких струнах моей души. Я прекрасно знал, что и в подметки ему не гожусь, но то, что при этом он был эльфом лишь наполовину, даже несколько оскорбляло меня. В моём распоряжении была целая вечность, которую я мог наполнить чем угодно, ведь в мире обязательно существовало место и дело, которые уготованы именно мне. Однако, по неизвестной мне причине, каждый в лесу считал своим долгом указать на то, что планки отца мне никогда не достичь, а охотиться на кабанов и, видимо, однажды быть ими затоптанным — предел мечтаний, на который я мог рассчитывать.
Ярость обожгла все мое существо. Почему желание помочь не встречает на пути ничего, кроме пренебрежения матери народа? Да, порой матери произносят слова, которые ранят, желая оградить чадо от ошибок и трудностей, но впервые я чувствовал в себе силы воспротивиться навязчивой заботе.
Я попытался взглянуть на свою жизнь со стороны, и она неожиданно предстала передо мной гладким белым полотном. Сотня лет, а я не совершил ничего, о чем хотелось бы вспомнить. Люди едва дотягивали до 70, но история жизни любого пекаря или кузнеца была в сотни раз любопытнее моей, и осознание этого факта разжигало во мне огонь, способный превратить в пепелище все на своем пути.
— Тогда я сам разузнаю, в чём дело.
Всё еще не отойдя от внутреннего пожара, я вытащил руку из капкана азаани и двинулся вглубь леса.
— Ты волен делать всё, что хочешь, — сказала она мне вслед. — Но больше не смей мне указывать.
Тем же вечером я, вместе с отрядом желающих сменить обстановку, отправился в Грею. Праздник осеннего равноденствия проводился каждый год, так же, как и весенний его вариант, и на ярмарках всегда были рады присутствию гостей из Аррума. Юные и любопытные эльфы, в свою очередь, никогда не упускали возможности посмотреть на мир за пределами леса. Да, посещать близлежащие королевства не запрещено, и всё же набраться смелости и объяснить желание побывать среди людей без видимой на то причины мог не каждый из нас. С тех пор же, как люди стали отмечать праздники, что столетиями прививал им наш народ, такая причина возникла сама собой.
Праздник преображал город до неузнаваемости. Если раньше лишь рынок мог порадовать буйством красок и запахов, то теперь даже серые переулки пестрили и благоухали. Бесчисленные лавочки с украшениями из дерева и вырезанными на них рунами, поддоны с сочными овощами и фруктами, мешочки с душистыми травами для приготовления пищи и аромата в доме, дорожки, усыпанные опавшими листьями в красных и золотых оттенках — всё это превращало обычно серый город в тот, о каких детям рассказывают в сказках.
Девушки, традиционно носящие в этот день венки из золотистых колосков, кокетливо хихикали, встречая нашу повозку по дороге к рынку. Как представители леса, мы привезли на праздник его щедрые дары, а потому скрываться не было смысла; напротив, наше появление заметно порадовало жителей Греи. Отросшие до середины шеи волосы и их медный цвет помогали мне затеряться в толпе, но россыпь веснушек и огонь волос некоторых эльфов не позволял им скрыть свое происхождение. Детей в чужаках больше всего забавляли уши; они часто подбегали, застенчиво спрашивая разрешения их потрогать, и, лишь кончиком пальца коснувшись самой верхушки, дергались, словно дотрагивались до веретена, а затем убегали, заливисто смеясь. Их чистое детское любопытство всегда трогало моё сердце, но умиление быстро проходило, стоило завидеть напряженные лица их родителей.
