— Прошу, не называй меня так. Как хочешь, но только не «Ваше Высочество». При первой встрече я не просто так…
— Хорошо, лисица, — перебил я ее.
Будь мы в замке, эта выходка могла бы стоить мне головы. Однако принцесса, судя по реакции, приняла это как комплимент; ей не хватало неформального общения. Прозвище ей, казалось, тоже пришлось по нраву.
— Можем встречаться дважды в неделю. Или трижды, — деловитым тоном сказала Ариадна, заходив кругами по комнате, словно планируя не уроки письменности, а военное наступление. — После заката, здесь, в башне. Тут редко кто-то дежурит, поэтому всегда смотри в это окно. — Она указала на место, откуда чуть не выпала несколько минут назад, а затем на факел на стене напротив. — Если путь будет чист, я буду зажигать огонь. Если его нет — значит, я не сумела выбраться из лап придворных или прогнать стражу.
Я кивнул, подтверждая, что запомнил условия. Не представляя, как будут проходить наши занятия, а также ради чего мне учить людскую письменность — уж точно не ради таблички на входе в башню, — я не придумал ничего лучше, как спросить:
— Что, хочешь проводить вместе больше времени?
— Похоже, однажды пересекшись, наши пути теперь переплетены. А я не люблю неграмотных, — с наигранным презрением бросила она, и мы оба рассмеялись.
Полагать, что три вечера в неделю принцесса будет посвящать мне, было самонадеянно и глупо. Список причин пополнялся ежедневно. Во-первых, король усилил охрану в замке, разбавив гвардейцев множеством южных воинов. Во-вторых, зачастую Ариадна проводила время иначе. Каждый раз, когда в рассказе о ее дне я слышал имя принца Куориана, меня пробирала дрожь. Она едва ли хорошо отзывалась о нём; чаще рядом с его именем стояли прилагательные вроде «заносчивый», «высокомерный» и «наглый», но он, напротив, проявлял к ней недюжинный интерес. Его общество навязывалось лисице при любом удобном случае, и, если нам доводилось видеться после ужинов в его компании, Ариадна всегда приходила измученной и серой, словно после выматывающей боевой тренировки. В такие вечера мы мало что изучали; я лишь повторял пройденное, а она молча устремляла взгляд в пустоту и изредка тяжело вздыхала.
Незнакомое чувство прожигало дыру в моем сердце. Ненависть? Никогда не думал, что приду к такому — ненавидеть человека, непосредственный контакт с которым представлял собой лишь один невзаимный взгляд. Он не сделал мне и моему народу ничего плохого. Всё, что меня в нём задевало — его частое времяпрепровождение с принцессой и то, что оно не доставляет ей удовольствия. Лишь тоску.
Ревность?
Глупости. Эльфы по большей части моногамны, верны и, что самое главное, разумны. Ревность являет собой страх потерять того, кем ты обладаешь. Но разве можно считать кого-то своей собственностью, не противореча здравому смыслу? Разумеется, нет. Является ли Ариадна моей собственностью? Ответ соответствующий.
Впрочем, после отъезда объединенного войска Греи и Куориана на восток, настроение принцессы пришло в норму, и кипящая во мне неприязнь поутихла. Улыбка всё чаще озаряла её лицо, пышные платья сменились на более привычные рубашку и брюки, а по ночам, если занятие затягивалось или начиналось позднее обычного, она часто обсуждала со мной увиденные на небесном полотне светила.
— А что означает это созвездие? — с восхищением спросила Ариадна.
Прогресс в обучении людской письменности двигался медленно. Лисица слишком неусидчива и любопытна, чтобы быть учителем, потому всё чаще мы проводили вечера за светскими беседами об обычаях и легендах наших народов. Особенно её интересовали предания о звездах. Столь далекие и недосягаемые, но всё же так тонко чувствующие и откликающиеся — так она описала их, когда увидела мерцание одной из звезд, словно заметившей её терзания и давшей понять, что чувствует то же самое.
— Мы зовем его «Маэт», — пояснил я, когда, наконец, разобрался, куда именно направлен взгляд принцессы. — Бой, иначе говоря. Видишь, друг напротив друга, по три звезды на обеих сторонах, словно два, хоть и небольших, но войска, — я потянулся к её руке, чтобы указать на их расположение, но вовремя остановился. Далее я управлял ее вниманием лишь при помощи слов. — А между ними — куча маленьких-маленьких звезд. Они всегда слегка мерцают, будто стрелы, что воины пускают друг в друга. Есть поверье, что, когда мерцание стрел прекратится, наши земли больше никогда не познают горечи войны.
— Сомневаюсь, что это возможно, — разочарованно пробормотала она, опуская глаза.
