— Тренировочное оружие редко чистят, и в рану попало много грязи, вот и пришлось прибегать к таким средствам. Ну как можно было получить такую рану от этих тупых железок? Их же специально не точат! Это правда, что это сделал принц Хант? Вы ему чем-то не угодили?
Я осуждающе взглянул на служанку. Да, мы подружились, и она, чувствуя мою благосклонность, вела себя фривольно — Фэй, в силу своей стеснительности, не могла позволить себе того же, — однако делать мои покои рассадником придворных сплетен я считал стратегической ошибкой. Лэсси понимающе поджала губы и лишь помахала мне на прощание.
Спустя ещё четыре дня с меня сняли повязку. Лекарь восторженно ахнул, увидев полностью сросшуюся кожу, и стал петь оды своей фирменной чудодейственной мази. Я едва заметно улыбался: разумеется, не хотелось бы портить ему настроение, но дело было совсем не в ней. Щека зажила ещё два дня назад; я попросту пользовался возможностью проводить время в тишине наедине с книгами, что доставляли в покои по первому требованию.
Всё это время меня не выпускали из покоев, а подниматься с кровати разрешали лишь для похода в уборную. Тело ныло, требуя движения, и именно поэтому я так активно заменял физические тренировки умственными. Книги, что мне приносили, не всегда имели какую-либо историческую или практическую ценность, но, тем не менее, среди них не было ни одной, что мне бы не полюбилась.
Меня вновь пригласили на королевский ужин, но в этот раз не негласно, а официально — в покои прислали корзину фруктов с письмом, где выразили желание видеть меня среди гостей за столом. Удивительно, но я даже соскучился по их напыщенным манерам и важным лицам.
Во время сборов к ужину Лэсси сделала мне комплимент по поводу здорового румянца, удивительного после недели постельного режима. Сосредоточившись на виде за окном, я старательно не смотрел в зеркало; не хотелось увидеть шрам. Не потому, что я переживал об испорченной привлекательности, которой и без того не наблюдал в отражении. Потому, что, увидев этот памятник превосходства Ханта, я буду мечтать лишь о том, как заставлю его пожалеть о содеянном. Эти низменные желания заставляли меня чувствовать себя задиристым львом, не думающим ни о чём, кроме как о своём статусе в прайде, и я ненавидел себя за них. Дисциплина и смирение — то, что я прежде принимал как данность, и то, чего мне теперь отчаянно не хватало.
Столовая встретила меня коллективным сочувствующим вздохом. Заинтересованным был только взгляд юной Элоди, по-прежнему сидевшей по левую руку от меня; она без стеснения разглядывала рану, наклонившись так, что кончики её волос возились по, к счастью, ещё пустой тарелке. Я лишь улыбался в ответ; она напоминала мне сестер.
Впервые за долгое время я вновь увидел Лианну, что не так часто присутствовала на подобных приемах; вероятно, за столько лет они ей чудовищно наскучили. Сегодня её лик был особенно цветущим и свежим, но во взгляде не было и капли участия. Её снова загнали в каменную клетку.
Почему она так верна короне? Настолько, что забыла о муже, о дочери, о народе, хоть и страдает в стенах её обители. Верна, но несчастлива. Разве преданность не должна идти от чистого сердца, от любви и во имя любви? Друид не может направить свою силу по принуждению — лишь по искреннему желанию, исходящему из глубины души. Служат ли её силы на благо Греи или король не отпускает Лианну, ожидая, когда силы вновь проснутся?
Ранее надоедающая своей бессмысленностью, сейчас светская беседа ласкала мои уши. Гости стеснялись смотреть на меня, хоть и хотели, а я, в свою очередь, с упоением рассматривал их; за неделю в изоляции я будто позабыл многие лица. Интереснее всего было наблюдать за принцем Куориана. Его лик не выражал ничего, что я привык на нём видеть; он выглядел, как провинившийся щенок, ожидающий от хозяина прощения. Ариадна почти не смотрела на него, зато часто смотрела Минерва — с плохо скрываемым презрением.
— Сэр Териат, — обратилась ко мне королева. — Рады видеть вас снова. Как ваше самочувствие?
— Я в полном порядке, Ваше Величество, благодарю за беспокойство.
— Жаль, что так получилось. Надеюсь, вы не держите зла.
— Несчастный случай, — пожал плечами я. — Могло быть хуже.
— Вам так даже красивее! — влезла Элоди, по-детски хлопая ресницами. — У героев легенд всегда есть какие-то шрамы!
— Вряд ли я гожусь для легенд, но благодарю, Ваша Светлость.
— Пф, — фыркнула она в ответ, слегка обиженная, что её комплимент не польстил мне. — Легенду могут сложить о каждом.
— Говорят, вы потеряли сознание, — вступила Минерва. — Разве прежде вы не получали ран?
Принцесса изображала полную незаинтересованность — даже не обратила головы в мою сторону, — однако тон её голоса рисовал совсем иную картину. Это было излюбленным ею приемом; по какой-то причине она считала, что безразличие пробуждало в мужчинах страстное желание доказать свою значимость.
