На западе России (Седлецкая губерния, Царство Польское) возникли общины, уже прямо действующие по принципам диаконис. Местная церковная власть поддержала начинание, стремясь укрепить позиции православия в католико-униатском крае, а возглавившая дело игуменья Екатерина (графиня Евгения Борисовна Ефимовская) проявила себя прекрасным организатором. Она основала Свято-Богородицкий Леснинский монастырь, открывший больницу, амбулаторию, приюты и школы, а поскольку такое устройство было не совсем обычным, матушка Екатерина предварительно съездила в Оптину пустынь и обратилась за благословением к старцу Амвросию. «Новый монастырь – по-новому и устрой», – благосклонно отозвался подвижник. Благословил начинание и протоиерей Иоанн (Сергиев) Кронштадтский, оказывавший затем Леснинскому монастырю всестороннюю помощь. Дело двинулось вперед – обитель создала четыре общины с медицинскими пунктами, аптеками и школами, по ее примеру возникло еще пять монастырей с широкой благотворительной практикой. Вот этому расширявшемуся движению игуменья Екатерина и хотела придать статус работы диаконис, для чего неоднократно обращалась к высокому духовенству. «Я глубоко убеждена, – писала она, – что, несмотря на менее строгие монашеские обеты, требуемые от диаконис, множество девушек и вдовушек откликнется на призыв к новому деятельному служению Церкви и Отечеству». В начале XX века ее предложения по восстановлению забытого церковного чина серьезно обсуждались архиереями, находя у некоторых поддержку, правда, с оговоркой, что диаконисы были бы полезнее не в монастырях, а в приходах. Продолжая добиваться решения и обладая серьезными богословскими знаниями, в 1908–1909 годах (как раз когда Елизавета Федоровна размышляла над тем же вопросом и создавала свою обитель) игуменья Екатерина опубликовала в журнале «Христианин» собственный труд «О диаконисах первых веков христианства».
Как видим, начинание Великой княгини возникло не на пустом месте, идея, что называется, «витала в воздухе» и ждала воплощения. Казалось, дело за малым – положения разработаны, место определено, учреждения созданы, желающие потрудиться найдены – и надо лишь соответствующим образом оформить благой почин. Но именно на этом этапе Елизавета Федоровна столкнулась с непониманием, а точнее, с нежеланием понимать того, что она затевала. Сразу насторожился Синод: обитель диаконис? Слишком напоминает протестантство… Правда, отложив вопрос о наименовании сестер, высший орган Русской церкви признал, что «учреждение сей обители имеет важное религиозно-просветительское значение», и в декабре 1910 года согласился с фактом ее существования. Пришлось пока довольствоваться таким решением, хотя слово «диаконисы» имело для Великой княгини принципиальное значение – только оно соединяло два начала в задуманном служении, только оно позволяло приносить обеты без монашеского пострига и оказывать милосердие, живя по монастырским правилам. Добиться его признания не помогли ни симпатии отдельных архиереев, ни личный авторитет Елизаветы Федоровны, который она, впрочем, и не использовала. Как вспоминал епископ Анастасий (Грибановский), «стремясь быть во всем послушной дочерью Православной Церкви, Великая княгиня не хотела воспользоваться преимуществами своего положения, чтобы в чем-нибудь, хотя бы в малом, освободить себя от подчинения установленным для всех правилам или нарочитым указаниям церковной власти… Она серьезно думала о возрождении древнего института диаконис, в чем ее горячо поддерживал митрополит Московский Владимир; но против этого, по недоразумению, восстал епископ Гермоген (в то время Саратовский, после он был в Тобольске, где мученически окончил жизнь), обвинил без всяких оснований Великую княгиню в протестантских тенденциях (в чем потом раскаивался сам). Он заставил ее отказаться от взлелеянной идеи».
