Потрясенная, подавленная Елизавета Федоровна восприняла трагедию по-христиански. «Святой Кремль, с заметными следами этих печальных дней, – признавалась она графине А. А. Олсуфьевой, – был мне дороже, чем когда бы то ни было, и я почувствовала, до какой степени Православная Церковь является настоящей Церковью Господней. Я испытала такую глубокую жалость к России и к ее детям, которые в настоящее время не знают, что творят. Разве это не больной ребенок, которого мы любим во сто раз больше во время болезни, чем когда он весел и здоров? Хотелось бы понести его страдания, научить его терпению, помочь ему. Вот что я чувствую каждый день. Святая Россия не может погибнуть. Но Великой России, увы, больше нет». Все ее упования возлагались теперь лишь на Божию милость, возможную с прозрением народа, с покаянием. Ведь не могут же люди без конца находиться в заблуждении, в страшном дурмане. Побывав на службе только что избранного патриарха Тихона, Великая княгиня смогла почувствовать какую-то призрачную надежду на исцеление страны, но как и откуда оно может прийти, оставалось неизвестным. «Пути Господни неисповедимы, – напишет Елизавета Федоровна сестре Виктории, – и, может быть, то, что мы не можем знать нашего будущего, – великая благодать. Страна наша распадается на кусочки, все, что было приобретено за века, разрушается нашим народом, теми, кого я любила всем сердцем. Поистине, душа его больна, он ослеплен и не видит, куда мы все идем, и от этого болит сердце. Но я не испытываю горечи – можно ли критиковать или осуждать человека, находящегося в горячке, лунатика? Его можно лишь пожалеть и уповать на то, что найдутся добрые проводники, которые смогут удержать его от разрушения всего и убийства всех, кто попадется ему под руку».
Великая княгиня почти не покидала обитель, запретив выходить за ворота и сестрам. Поначалу большевики были к ним лояльны, считая учреждение больницей – выделяли скудный провиант (хлеб, вяленая рыба, овощи), перевязочный материал, лекарства первой необходимости. Всех сестер и пациентов заставили заполнить анкеты, что оказалось вовсе не пустой формальностью. Через какое-то время нескольких больных увезли из обители в неизвестном направлении.
В марте 1918 года, подписав с немцами позорный сепаратный мир, правительство большевиков перебралось в Москву. Тяжелые кремлевские ворота закрылись перед горожанами, как перед неприятелем, надежно укрыв за стенами новых хозяев жизни. Предательство не осталось без ответа, в стране ускорилось формирование сил, готовых с оружием в руках сопротивляться узурпаторам власти. Разгоралась гражданская война. Эта ситуация заставила посла Германии графа Вильгельма фон Мирбаха в апреле обратиться к Елизавете Федоровне с предложением о выезде в Европу. Она категорически отказалась. Со страной, объявившей войну ее России и теперь оккупировавшей огромную часть бывшей империи, Великая княгиня не желала иметь никаких дел.
Приближался праздник «мирового пролетариата» – 1 мая. Москву поспешно приводили в порядок, пытаясь скрыть следы недавних боев. Красной материей драпировалось все, что только можно. Под кумачовое полотнище спрятали и образ святителя Николая на Никольской башне Кремля – изрешеченный пулями красногвардейцев, он привлекал повышенное внимание москвичей, собиравшихся перед ним на молебны. В предпраздничную ночь над кремлевскими куполами взвилась ракета (латышские стрелки уже начали веселиться), а завеса на иконе разорвалась, так что утром израненный святой Николай, как и прежде, взирал на происходящее вокруг. В то же утро, собираясь на демонстрацию, вожди пролетарской революции во главе с В. И. Лениным дружно снесли крест-памятник, стоявший на месте гибели Великого князя Сергея Александровича: «Долой его с глаз на свалку!» Кстати 1 мая пришлось на Великую (Страстную) среду, день, когда вспоминается предательство Иуды. И глядя на недопустимое в такой момент веселье посреди алеющей от флагов и транспарантов Москвы, православные горожане называли праздник «Иудиной Пасхой»… Метко и многозначительно!
