Общение влюбленных продолжалось через Эллу. В целях конспирации она присвоила Ники и Аликс условные имена – сестра стала называться Пелли, а племянник Пелли II, причем в переписке она подчас говорила об Алисе в мужском роде, а о Николае в женском. Объяснив шифрование опасностью просмотра ее корреспонденции, Елизавета Федоровна перестраховалась – это было в принципе невероятно. Но и в таком случае беспокоилась она не о себе с мужем, при огласке императорский запрет мог полностью сорвать возможный брачный союз.
«Тебе придется выдержать баталию, мой дорогой, – писала Великая княгиня цесаревичу, – не за ее любовь, но чтобы придать ей храбрости и убежденности». Ситуация действительно предвещала сражение. Людвиг Гессенский фактически уже капитулировал, но страшно боялся гнева королевы Виктории. А та, встревоженная «сводками», заняла прочную оборону. Религиозный вопрос ее мало волновал, ведь еще в случае с Эллой она неожиданно легко согласилась, сказав, что муж и жена должны принадлежать к одной Церкви. Правда, на сей раз королева затребовала себе подробную информацию о православии, но теперь ее главным оружием стал довод о невозможности брака двух сестер в одной зарубежной стране. Предлог был надуманным, на самом деле Виктория сама подбирала партию для любимой внучки, остановив свой выбор на собственном внуке Эдди, то есть Альберте Викторе, старшем сыне принца Уэльского, а значит, потенциальном короле Великобритании. Здесь ее ждало поражение. Беспутный Эдди, чьи разгульные похождения давно будоражили Лондон, вызывал у Аликс лишь отвращение. Ее твердое и решительное «нет» заставило бабушку отступить и вдобавок признать за Алисой «сильный характер».
Праздновать победу было рано, но надежд прибавилось. В конце 1891 года Николай записал в дневнике: «Моя мечта – когда-нибудь жениться на Аликс Гессенской. Я давно ее люблю… Я долго противился моему чувству, стараясь обмануть себя невозможностью осуществления моей заветной мечты! Но теперь, когда Эдди оставил или был отставлен, единственное препятствие или пропасть между ею и мною – это вопрос религии! Кроме этой преграды нет другой; я почти убежден, что наши чувства взаимны! Все в воле Божией! Уповая на Его милосердие, я покорно и спокойно смотрю в будущее!» Спустя два долгих мучительных года он все-таки не выдержал и, отбросив династические условности вместе с тетиной конспирацией, прямо написал возлюбленной о своих чувствах, прося дать окончательный ответ.
Алиса отозвалась незамедлительно. Она уверяла дорогого Ники, что любит его, но умоляла понять свою твердость в вопросе вероисповедания. В ее глазах измена Церкви, в любви к которой она воспитана, была страшным грехом и к тому же грозила привести со временем к разладу в супружестве. «Я бы никогда не смогла найти мира в душе, – признавалась страдающая девушка, – и, таким образом, никогда бы не смогла бы быть тебе настоящим другом, который помогал бы тебе в жизни, потому что всегда что-то стояло бы между нами…»
Казалось, все было кончено. Но Элла не собиралась сдаваться. «Можешь себе представить, как глубоко я сочувствую вам обоим, – воодушевляла она племянника, – ты прекрасно знаешь, как я всегда стремилась помочь вам и делала для этого все возможное. О, если бы только твои родители разрешили тебе приехать, тогда… Между строк можно прочесть, что у нее не хватило бы духа отказать в Кобурге, а я сделала бы все, чтобы привезти ее сюда и научить вере. Она не узколобая и не фанатичная протестантка, но годами оставалась один на один со своей любовью к тебе, ей и поговорить было не с кем. В вечной тревоге изводила себя: “Перейти – разве это не грех? Я так люблю его – о, вот почему я должна быть вдвойне сурова к себе и не позволять сердцу собой управлять”. Это была многолетняя битва, и никто не помог ей, лишь иногда пара строчек от меня. Я боялась этого исхода; бедное дитя… О, ты не знаешь, через что ей пришлось пройти, в ее глазах печать несказанной грусти – я и помыслить не могу, что так и будет, и жажду, и вопреки всякой вероятности надеюсь, что в конце концов Бог даст ей увидеть бедность протестантизма в сравнении с нашей Церковью».
