Тем временем вокруг катастрофы начала разворачиваться недостойная интрига: кто-то пытался свалить всю вину на генерал-губернатора, кто-то — на министра Двора И. И. Воронцова-Дашкова. Зная, что вдовствующая императрица Мария Фёдоровна глубоко уважает последнего, некоторые скандалисты, включая Великого князя Александра Михайловича, поспешили к ней за поддержкой в нападках на Сергея, но встретили решительный отпор и возмущение таким поведением. Сыну Георгию Мария Фёдоровна напишет: «Теперь только и говорят об этом (случившемся на поле.
Вместе с императором, двумя императрицами и своим супругом Елизавета Фёдоровна посещала больницы, утешая пострадавших. Что творилось в её душе, как и в душе Сергея Александровича (бледного, «как полотно», по словам Джунковского), мы не знаем. Они никогда не проявляли на людях свои чувства и уж тем более не разыгрывали ожидаемых публикой сцен. Непоправимую беду приняли с христианским смирением перед Божией волей, приняли как новое испытание. Конечно, переживали, сострадали и ещё долго делали, что могли. В частности, проявив внимание к судьбам детей, лишившихся на «ходынке» родителей, организовали под попечительством Елизаветы Фёдоровны особый приют.
Наконец торжества закончились. Императорская Фамилия переехала к Сергею и Елизавете в Ильинское, чтобы отдохнуть после всех церемоний. Усталость усугублялась неослабевающей жарой, стоящей все последние дни, — только 19-го над Москвой прошла гроза. Гости пили кофе в тени деревьев, Государь и Государыня впервые в России вместе катались верхом, мужчины купались, ловили рыбу, устраивали лодочные прогулки. Елизавета Фёдоровна с другими дамами оформляла в виде акварелей меню для обеда — названия блюд помещались среди садовых и полевых цветов. Все с удовольствием навещали Юсуповых в соседнем Архангельском, где разместилась часть гостей, осматривали художественное собрание. После коротких тёплых дождей сады наполнились благоуханием, яркие краски живых пейзажей очаровывали. Сергей Александрович верно угадал, что сейчас необходимо самодержцу: в Ильинском царила простая семейная обстановка, никакого церемониала, никакого этикета. Государь постепенно приходил в себя, восстанавливал силы, вновь казался бодрым и даже счастливым, что было так отрадно для всех собравшихся, а для гостеприимного хозяина являлось ещё и лучшим завершением собственной ответственной миссии в эти исторические дни.
Две недели блаженства пролетели мгновенно. Вернувшись в Петербург, Николай Александрович поспешил сообщить дяде Сергею, что покидал его, едва сдерживая слёзы, а теперь чувствует себя «как потерянный». Да, молодому императору часто будет не хватать общества чуткого, доброго и умного дяди. Его поддержки, его совета он будет ждать перед любым важным делом. А Великий князь, в свою очередь, станет по возможности оказывать племяннику посильную помощь, никогда не забывая при этом о своём подчинённом положении и об ответственности за порученный пост. Понятно, что завистников вокруг Великокняжеской четы становилось отныне больше, что интриги недовольных усиливались, задевая теперь и Елизавету Фёдоровну. Она заметила, как во время коронации окружающие зорко смотрели, поцелует ли она руку младшей сестре. Какая глупость! «Главное, — рассуждала Елизавета, — это иметь чистую совесть перед Богом, а Он может изменить злобу мира, а в этом случае — сеть завистливых интриг».
В конце того же года, поручая Сергею Александровичу специальным рескриптом руководство по созданию в Москве памятника Александру III, Николай II отметит в генерал-губернаторе «безграничную преданность высоким заветам почившего». Выраженное в такой форме доверие подбодрило Сергея и обрадовало Елизавету. «Не могу найти слов, — написала она в ответ, — чтобы выразить, как глубоко мы оба тронуты и как чудно ты обнаружил свою привязанность к Сержу, прислав ему этот трогательный и сердечный рескрипт. Он не мог читать его без слез, каждое слово глубоко проникало в наши сердца, как и всё, что ты написал о своём дорогом отце. Твои слова — драгоценность и утешение, которое смыло все скорби этого года».
