- А в этих! - ткнул он в свой лоб. - Вы думаете, что тут их вообще нет, кот насикал. Иначе, кто-нибудь из вас хоть раз - да поинтересовался бы: о чём я думаю, какое у меня настроение, чего мне, наконец, хочется. Но нет, вас интересовало лишь: что я делаю для дома. Я для вас деталь печки или полотёра, вот что. Я второй сорт, последыш, урод, Золушка. Господи, почему я не на десять лет старше? Столько лет трудов, и всё зря.
- Не зря, - возразил Ди, залезая пальцем под стекло очков, зачем? - А вот твой брат ушёл действительно зря. И совершенно невовремя, такая дикая сцена не должна кончиться вот так, зря.
- Его брат, - торжественно заявила мать, - он же ваш старший сын, хотя это трудно установить и методами самой совершенной судебной экспертизы...
- Ага, это не установлено и никакими международными организациями, злорадно подсказала Валя.
- Ваш первенец! - воздела руки мать. - Неправда, он никогда ничего зря не делает. Просто не в состоянии сделать. И сейчас он поступил так не зря: ему просто некогда заниматься вашими семейными дрязгами. Он не интриган. Я тоже. И потому - я тоже ухожу.
- Все труды напрасны, - cамозабвенно повторил Ю.
Мать поднялась, и не слишком торопливо вышла вслед за отцом. В отличие от него, ступеньки она преодолела с изяществом балерины: неожиданно приобрела там новую, особо холодную стать. Она точно рассчитала время своего ухода: в горздраве как раз кончался обеденный перерыв. Так что и стать могла быть той, которая обычно использовалась ею на работе, просто она заранее вошла в необходимый образ, чтобы выйти на служебную сцену во всеоружии. Таким образом, возможно, то была просто рабочая стать, ничего особенного, и это к ней прилагалась столь жуткая, но вполне ей соответствующая улыбка.
- Нет, - почти восторженно заявил Ди, и глаза его засияли верой в истинность этого слова. - Так это не кончится.
- Но это именно так и кончилось, - возразил Ю совсем чужим голосом.
Махнув рукой, почему-то в сторону "Беккера", возможно - сработала крепко вбитая в него осторожность по отношению к Ба, Ю тоже вышел из столовой. Но не по следам моей матери и отца, не через парадный ход на улицу, а тропинкой, протоптанной им в его хлопотах по хозяйству: через чулан в палисадник, а оттуда в дровяной сарай. Тропинкой, которую использовал для своих побегов и я.
- Вот, - прокомментировала Валя, проводив его взглядом, - так и другим достанется, которые тоже вкалывают, вкалывают... А толку? Кишки им на телефон, да? Что ж удивляться, что он не заводит детей. После такого он и не заведёт, не сможет. У него так всё отшибить можно. С другой стороны, оно так лучше, дети из таких мест происходят, что лучше бы их глаза мои не видели, душу с меня...
- Вон! - заорал Ди. И задрожали не только мы, не только дом или город: весь мир. Краска, почти чёрная, такая же, какая недавно выплеснулась на Ю, залила и его лицо. Теперь уже всеми мельчайшими деталями, а не только общим рисунком надбровных, чуточку собачьих дуг, или формой слишком больших ушей, направлением растительности чрезмерно волосатых рук и груди, он был поразительно схож со своим младшим сыном, как библейский патриарх Исаак с сыном своим Исавом, о, Боже, а руки, руки-то у него Исавовы - а голос, голос-то у него Иакова! Только он пошёл куда дальше того, когда, наконец, раскачался.
- Вон, - повторил он, - гнусная женщина. Подите вон, на кухню. Мне сколько раз повторять?
- Ого! - воскликнула Валя с большим удовлетворением. - Этот дидок тоже головку поднял. Восстание, душу с него... С таким полумерком говорить нет смысла, я и не стану. Как ему-то удалось сотворить деток? Не знаю, не знаю. Не знает никто. Во всех организациях - никто, ни одна душа, кишки с неё... Вон? Э, нет, я свою пачку вафель зарабатываю честно, у всех на виду, не то, что некоторые в своих тайных кабинетах. Что там делается, в тёмных кабинетах, ещё вопрос.
Глаза Ди вылезли из очков, но тут Ба снова поддёрнула подбородок кверху и Ди не стал раскрывать рот. Зато сама Ба, деловито и коротко глянув на меня, вернула подбородок на прежнее место и сказала:
- Нет, ты пойдёшь вон, скверная баба.
Тут ей пришлось напрячь всё тело, чтобы принудить себя к продолжению. Приложив к себе усилие, подобное приложенному к непокорной, не желавшей закрываться крышке "Беккера", она всё же закончила свою мысль:
- Я тебя увольняю.
ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ
- Увольняешь! - Ди уронил свои очки на кончик носа. - Повтори, я не ослышался? Ты её увольняешь?
- Повторит-те, повторит-те, - затараторила Валя. До неё явно ещё не дошёл смысл сказанного. - И я не слышала, повторите.
- Ба, - только и смог выговорить я.
- О, Боже ж ты мой, - с интонацией мученицы взмолилась она. - Что же мне, тысячу раз повторить такое?
Валю, наконец, прошибло: она заголосила во всю глотку и бросилась из столовой, на самом деле вон. Застучала на кухне приставная лестница, зашуршали на антресолях тряпки, что-то зазвякало там... Потом всё стихло.
