Не могу передать, как меня порадовала точка зрения вашего корреспондента, объясняющая эффект свечения человека простыми и естественными причинами (Письма, 28 января)! Осмелюсь заметить, что в средние века даже гром и молния считались необъяснимыми сверхъестественными феноменами. Не вызывает сомнений то, что в ближайшие месяцы или годы наука сможет объяснить левитацию и исцеления в не менее простых и ясных терминах. Представьте себе, как глупо будем тогда выглядеть мы, поднявшие такой шум вокруг туповатой провинциальной школьницы!
Искренне ваша,
графиня Баннокберн, Палата лордов, 28 января
От мисс Эйми Робертс
Сэр,
Как и большая часть населения страны, а возможно и половина мира, я была полностью поглощена и взволнована, а также получила искреннее наслаждение от того, как разворачивалась история с Эллой Уоллис. Мы с друзьями обменивались далеко идущими теориями, лично я превратила историю о собственном маленьком феномене (об исчезающем, и вновь появляющемся карандаше) в полноразмерную эпическую сагу. Я взяла за правило каждое утро покупать три-четыре газеты, и обмениваться ими с коллегами, чтобы быть уверенными, что ни один из нас не пропустит ни малейшего клочка информации.
Можете представить себе атмосферу радостного возбуждения, царившую в доме, когда мы с моей матерью и сестрой уселись в семь вечера понедельника смотреть последнюю передачу с Эллой.
Наше отношение к ней изменилось навсегда, когда она попросила нас помолиться за ее больного брата Фрэнка.
Мой собственный брат — инвалид. Его тоже зовут Фрэнк. Он родился с синдромом Дауна — болезнью, которую мои одноклассники называли монголизмом. Когда мы взялись за руки и закрыли глаза, чтобы молиться за Фрэнка Уоллиса, как неизбежное следствие, перед нашим внутренним взором стоял образ Фрэнка Робертса. Состояние нашего Фрэнка определила генетика. Оно вызвано хромосомным нарушением и неизлечимо. Но мы все равно молились и за него тоже.
Утром в среду «Таймс» напечатала рентгеновские снимки, доказавшие, что раковая опухоль у Фрэнка Уоллиса исчезла, но к тому времени нашу семью уже сложно было чем-нибудь удивить. Произошедшие за ночь перемены в моем брате Фрэнке поглотили нашу способность удивляться и восхищаться до последней капли. Ранним утром во вторник нам позвонили из хосписа, где он живет, и умоляли поскорее приехать навестить его. Они извинялись за то, что не позвонили раньше, но в хосписе произошло еще семь — семь! — подобных случаев, и у них просто не было такой возможности.
