Зернистые серые облака вырывались из дверей амбара и уносились в черное небо. Внутри все мерцало. Я рванул внутрь здания. Огонь обрушился на меня своей красно-желтой яростью, горячий, неистовый, жестокий. Я слышал шипение и рев и чувствовал резкие запахи: ароматы дымящейся сосны, дуба и бука, смешанные с запахом горячего масла, смолы, воска и металла. Куда бы я ни посмотрел, всюду вились и тянулись огненные щупальца. Они обвивались вокруг ящиков, в которых я хранил струны. Скользили по поверхности верстака и хватали мои инструменты. Змейкой подобрались к пробковой доске для объявлений. Фотографии арфистов одна за другой скручивались и чернели, среди них было и лицо Косули. Я на долю секунды остановился, чтобы посмотреть на него. Сгорая, она выглядела все более и более сердитой.
Поверх грохота я улавливал чистые звуки, нотки отчаяния и безысходности. Арфы нуждались во мне. Арфы. Бедные арфы. Я пробирался к ним.
Я подхватил
Я снова окунулся в ад, который прежде был моим домом. Внутри я почти ничего не видел. Искры летели в глаза, языки пламени стремились проникнуть в горло, нос покалывало от набившегося туда дыма. Я не обращал на них внимания. Справа от меня что-то рухнуло. Что-то вонзилось в мою руку. Что-то плюнуло мне в лицо. Вперед глазами вспыхнул каскад красок. Я направился сквозь удушливый дым в конец помещения, где, как я знал, меня ждали арфы. Вытянутые руки врезались в знакомую раму. Дерево было раскаленным, сухим, жаждущим. Я не мог определить, что это была за арфа, но она была большая. Я вцепился в нее пальцами и потащил за собой в безопасное место. Я положил ее на землю в темноте рядом с ее подругой. На небе сияли звезды. Тени извивались и прыгали по дорожке, выглядывая из прямоугольника дверного проема: янтарные, черные, янтарные, черные.
Оставалось спасти еще тридцать пять арф.
Я ворвался внутрь снова. В третий раз я пробился через яркость и тьму, слепоту и изнуряющий зной, и мои руки нащупали изогнутую шейку другой арфы. Я вытащил ее в ночной холод. Положив ее, я коснулся рукой ледяных колючек травинок, мое тело жаждало рухнуть и лечь на землю рядом с тремя арфами. Все, чего я хотел – выпустить из организма дым и отдохнуть в морозной тишине. Но оставалось еще тридцать четыре арфы, которые нужно было спасти. Я выпрямился, голова кружилась, легкие жадно глотали воздух.
Затем моих плеч коснулся луч белого света. Он исходил из двух круглых автомобильных фар. Дверца распахнулась, и из машины выскочила фигура мужчины, того самого, что вскочил с моего стула, когда начался пожар. Мужчины, который неуклюже пробирался к двери, пока я что-то кричал Элли сквозь пламя. Это была фигура мужа Элли, Клайва.
– Пожарная бригада… Я их вызвал. Они уже в пути!
Он говорил медленно и невнятно, словно из его рта падали огромные тяжелые глыбы. Неужели он не понимал, что медлить было нельзя? Горели арфы. Арфы нуждались в помощи.
Я направил свои непослушные ноги обратно к амбару. Моя кожа пузырилась. Воздух был таким раскаленным, что заставить себя двигаться вперед было почти невозможно, но я наткнулся на другую арфу. Я схватил ее и, ударив об пол, выскочил на улицу.
Автомобильные фары все еще горели, освещая ряд лежащих на земле раненых арф. Ко мне приближалась другая фигура, босая, одетая в мою куртку поверх пижамы. Ее волосы были растрепаны, глаза широко распахнуты. Это была Элли, эксмурская домохозяйка.
Я отвернулся от нее, напряг все свои не желавшие больше двигаться мышцы, кости и суставы, а также полурасплавленную плоть и побежал обратно ко входу в амбар.
– Дэн, остановись!
Я не остановился. Мне оставалось спасти тридцать три арфы.
За моей спиной прозвучал ее вопль:
– Клайв! Пожалуйста! Останови его!
Второй раз в эту ночь на меня, как бульдозер, навалился ее муж и своим весом сбил меня с ног. Меня потащили за ноги назад, лицом вниз, через опилки, грязь, пепел и лед. Я был слаб. Я больше ничего не мог сделать.
– Один пьяный, другой обгорел, третий упал в обморок…
Голоса то приходят, то затихают. Они кажутся далекими, словно это призраки из другого мира. Я парю на краю этого мира, подслушивая чужие разговоры. Я отстраняюсь от них и пытаюсь сосредоточиться на себе.
Я лежу на спине. Но не дома, не в своей постели. Нет, все это я оставила позади, не так ли, на Рождество, после того, как Клайв порвал мои стихи? Но с тех пор произошло еще много страшных событий, или это был до ужаса реалистичный кошмар? Или пламя все-таки было? Пламя, угрожающее сожрать все, что я любила?
