Любовь! Любовь! Любовь! Сколь прекрасно само это слово! Любовь не плотская, но божественная, ощущение небесной благодати. Что есть любовь? Слушайте же! Любовь - это радуга, сверкающая пред нами великолепием красок, пронизывающая и рассеивающая темные тучи жизни. Это утренняя и вечерняя звезда, что лучезарно сияет на сумеречном горизонте, призывая все живое радоваться дивному творению божьему - небесному своду! У колыбели младенца, что спит так мирно в то время, как над ним с невыразимым обожанием склоняется мать, реет чудо любви. В последние скорбные минуты, утешая сердца, навеки отмеченные ее печатью - даже над безмолвной могилой, - тоже сияет любовь!
Что есть великое искусство - я говорю не о посредственных картинах, но о творениях прославленных старых мастеров, что служат нам великим нравственным уроком, - что же есть матерь искусства, источник вдохновения поэта, патриота, философа, выдающегося деятеля, политического или финансового? В чем черпают они творческие силы, как не в любви?
О, не случалось ли вам слышать тихую мелодию, что плывет на заре над полями, словно возникая где-то в неведомых таинственных далях? Не кажется ли вам, что вы слышите далекий шелест крыл херувимов, когда дорогая сестра наша играет заключительный гимн? А что есть музыка, дивная, прекрасная музыка, нежная мелодия? Ах, музыка - это голос любви, волшебницы, превращающей нас, простых смертных, в венценосных царей! Любовь - аромат дивного цветка, любовь - это мощь атлета, дающая ему силы претерпеть пыль и зной, устоять в бою ради доблестной победы! О любовь, любовь, любовь! Если бы не она, мы были бы хуже зверей! С нею земля - рай и мы все - боги!
Да, такова любовь, созданная Иисусом Христом, любовь, которую несет от поколения к поколению его церковь, а в особенности, как думается мне, великое, мощное, демократическое, либеральное братство методистской церкви! Да, вот что значит она для нас!
Мне вспоминается один случай, относящийся к дням моей ранней молодости, когда я еще учился в университете. У меня был товарищ по курсу - не стану называть вам его имени, скажу лишь, что мы его звали Джимом, - юноша приятной наружности, юноша, обладающий всеми данными для того, чтобы стать верным служителем христовым, но - увы! - по-мальчишески гордый своим умом, настолько одержимый духом себялюбия и бахвальства, что никак не хотел смириться пред источником всякого разума и признать Иисуса как своего спасителя.
Я очень любил Джима - даже готов был поселиться с ним в одной комнате, надеясь, что мне удастся образумить его и вернуть на путь спасения. Однако он начитался книг, принадлежащих перу таких личностей, как Ингерсолл и Томас Пэйн, - чванных глупцов, вообразивших, что они умнее самого всемогущего бога! Джим предпочитал цитировать порочный, внушенный дьяволом бред вместо того, чтобы внимать целительному журчанию благословенного источника, каковым является для нас священное писание! А я все убеждал и убеждал его - судите же сами, как я был молод и неразумен! Но вот в один прекрасный день на меня снизошло вдохновение! Я понял, что существует нечто более веское и убедительное, чем любые доводы рассудка. "Джим, - сказал я ему, - ты любишь своего отца?" Его отец был достойный старый джентльмен, истинный христианин, сельский врач и, подобно многим сельским врачам, героически самоотверженный, многоопытный человек. "Так ты любишь своего старого отца?" - спросил я.
Джим, естестенно, обожал отца и даже вроде бы обиделся, что я задаю ему такой вопрос.
"Ну, еще бы, конечно!…" - ответил он. "А скажи, Джим, - говорю, - твой отец тоже любит тебя?" "Ну да, понятно", - отвечает Джим. "Так послушай же, Джим, - говорю я опять, - если твой земной отец тебя любит, то насколько же сильней должен любить тебя отец небесный, - он, кто сотворил всякую любовь, - как же бесконечно должен он любить тебя и скорбеть о тебе!"
Так вот, друзья мои, это его и сразило. Вся ученая дребедень, вычитанная из книг, разом вылетела у него из головы. Уставился на меня - в глазах дрожат слезинки - и пролепетал: "Понимаю теперь, что ты хотел сказать, друг, и с этой минуты склоняюсь пред Иисусом Христом, как перед господом своим и учителем!"
О, да воистину прекрасно светозарное сияние божественной любви! Разве вы не чувствуете ее? Не о вялом приятии говорю я, не о ленивой, машинальной привязанности, но о страстной…
Готово! Полная победа!
Забавно было наблюдать, как старые фанатики, которых коробило от пения "Дикси", поддались его обаянию и признали его силу. Он говорил, обращаясь прямо к каждому из них, одному за другим, - и покорил их всех.
По окончании службы они трясли ему руки еще горячее, чем утром.
Клео стояла немного позади как загипнотизированная. Когда он подошел к ней, она выдохнула, глядя на него невидящими глазами:
- О ваше преподобие, это величайший день для нашей старой церкви.
- Вам понравилось то, что я говорил о любви?
- Ах… любовь… да!
